Покинул, наконец, Светловку. Некоторое время колебался, не зайти ли в 88-е отделение, к участковому, который дал Наталье новый адрес сестры, но рассудил, что смысла нет. Он-то удостоверение будет изучать, как положено, обязательно поинтересуется, чего сержанту из поселка Торфоразработки делать в Москве. Да и, строго говоря, если здешний участковый похож на Заверина, то может совершенно спокойно послать его к черту с его вопросами. Будет тело – будет дело, а теперь иди-ка ты, сержант, по компасу.
А как насчет того, чтобы поговорить с кем-нибудь из соседок по коммуналке? Отменная мысль. Как это там? Большая Грузинская, тринадцать, дробь два…
Вот еще одно московское жилище, и совершенно другого рода. Дореволюционный еще дом, с высоченными потолками и большими окнами. Коммуналка оказалась небольшой, сумрачной и заставленной разными вещами.
Денискин справедливо рассудил, что надо взять левее, на кухню, на стук посуды и голосов, миновал несколько баррикад из ящиков, сундуков, пару раз пребольно треснулся о какие-то то ли тазы, то ли окованные углы и все-таки вышел на кухню.
Там хозяйничали лишь две тетки, остальные столы были пусты. Женщины как раз заканчивали выяснять, кто у кого позаимствовал безмен и не отдал, и тут из-за развешанного постиранного белья, как премьер из-за кулис, предстал Денискин. Дамы немедленно замолчали и единым фронтом поинтересовались, кто такой и что надо. Обаятельно улыбаясь, он предъявил удостоверение, подождал, пока уляжется понятный первичный переполох, и объяснил:
– Я по поводу вашей бывшей соседки, Маргариты Кузьминичны.
Тут одна, тощая, темноволосая, с сильной сединой, заявила с сарказмом и претензией:
– Долго же вы раскачивались!
Вторая, покрупнее, побелее и посимпатичнее, тотчас же заворковала:
– Что ж ты сразу. Может, случилось что, – и спросила уже у сержанта: – Что-то случилось?
Денискин поспешил успокоить:
– Что вы, что вы! Ровным счетом ничего. Просто возникла необходимость выяснить мнение об этой гражданке у уважаемых людей. Вы же общались с ней, по-соседски.
Обе сказали одновременно. Тощая:
– Еще чего!
Полная:
– Ну а как же.
– Хорошо. Поведайте, пожалуйста, свои соседские наблюдения.
Полная решила уточнить:
– А вам какие надо – хорошие или плохие?
– И те и другие. Простите, ваши имена-отчества?
Тощую величали Вероникой Ивановной, полненькую – Ниной Николаевной, и презабавная вещь, они оказались сестрами. В точности, как Наталья с Маргаритой, совершенно не похожими друг на друга.
Денискин решил уточнить регламент:
– Начнем с критики? Или с описания положительных качеств?
– Это как будет угодно, – разрешила тощая черная Вероника, – в любом случае когда прозвучит правда, Нинуся вмешается и выступит адвокатом.
– Тогда давайте дуэтом?
Пухлая Нинуся начинала петь дифирамбы, желчная Вероника добавляла свои соображения, в результате получался противоречивый портрет.
Нинуся Николаевна утверждала, что Маргарита жила тихо, вела себя прилично («при свидетелях», присовокупила Вероника). График дежурств по уборке соблюдала честно, даже порой прибиралась вне очереди (чернющая сестрица дополнила: «А для того, чтобы, случись что, припомнить публике этот свой альтруизм»), была исключительно вежливой (Вероника Ивановна и тут нашлась: «До приторности, ибо меры и вкуса не имела ни в чем»).
Андрюха понял, что пришла пора отделить мух от котлет, и вечно недовольную – от довольной всем. Поэтому, когда первичный поток информации иссяк, он улучил момент и спросил:
– Назрел вопрос очень сложный, деликатный, без тонкости и наблюдательности неразрешимый.
Желчная Вероника тотчас приказала:
– Ближе к делу.
– На ваш искушенный взгляд, все ли было в ней… ну исправно, что ли.
Нинуся сказала:
– Все.
Вероника:
– Ничего.
Денискин решил обратиться к Вероникиной критике:
– Вот вы говорите – не исправно.
– Абсолютно.
– В чем же это проявлялось?
Вероника, пошарив на кухонной полке, вынула и закурила крепкую папиросищу, куда толще, чем она сама. Собравшись с мыслями, выдала заключение ожидаемое и краткое:
– Насквозь фальшивая, лицемерная и двоедушная.
Нинуся ужаснулась:
– Как не стыдно, Верочка!
Та немедленно заткнула ее:
– Мне-то чего стыдиться?
Шокированная Нинуся поджала пухлые трясущиеся губки. Андрюха попросил пояснений:
– Вы не могли бы поподробнее, Вероника Ивановна?
– Охотно, – заявила она, – ничего нового я не скажу. Все как всегда: приезжает Москву покорять некая матрешка из провинции. Прямо на вокзале навертит на себя, как верблюд, жженный перманент под каракуль на голове построит, на всю зарплату сапоги оторвет и прет по Горького, в витрины смотрит и похрюкивает, свинья на каблуках.
Слушая словесный фельетон, Денискин кивал и восхищался: «А тетка-то ходячий «Крокодил». Тетка становилась все разговорчивее:
– Но это просто смешно и не страшно. Есть иная язва в сознании, куда более опасное явление. Приезжает с одним узлом, с косой да в платочке…
Андрюха насторожился.
