– И главное, что теперь в столице большая редкость – она, я бы сказала, знаете ли… неиспорченная. И редкостно деликатная. С таким колоссальным уважением относится и к руководству… я не брюзга, уж простите старческую слабость, – повинилась Мария Федоровна, которой было чуть за пятьдесят, – с возрастом это становится все более и более важным. В общем, Маргарита Кузьминична отличается редкой мягкостью и вежливостью совершенно ко всем. Вплоть до того, что как-то раз техничка не вышла на работу… по личным обстоятельствам, понимаете ли.
Заведующая весьма культурно, но вполне понятно щелкнула по шее.
– И вот, я прихожу, а Маргарита полы намывает.
– Это да, характеризует ее с самой лучшей стороны, – согласился Денискин, причем совершенно искренне.
– Я ей поставила на вид и провела воспитательную беседу. Пояснила, так сказать, что это все не входит в ее обязанности, а она говорит: да что вы, мне нетрудно. Смена деятельности полезна, а юные читатели не должны дышать пылью.
– Человек не заносчивый, отзывчивый и добрый.
– Да! Конечно, она брала отгулы, отпуска за свой счет, но я не считаю это преступлением. Надо чем-то компенсировать низкие оклады. Многие приходят в нашу систему именно потому, что имеется такая возможность – располагать своим временем.
Еще попили чайку. Денискин видел, что заведующая что-то недоговаривает, поэтому не спешил, выжидал. Ему-то торопиться некуда… Все получилось: женщина, повздыхав, призналась:
– Не хочу пересказывать сплетни.
– А что с ними еще делать?
– Вы правы. Очень странно приключилось с ее замужеством.
– Расскажите, пожалуйста, этот вопрос крайне важен.
К чести заведующей, она не стала мяться и лепетать про женские фантазии, интуиции и впечатления, а изложила прямо:
– У нас небольшой, исключительно женский коллектив, каждая – как на ладони. К тому же и Маргарита такой искренний, открытый, светлый человечек, и ведь никто и понятия не имел, что у нее кто-то есть. Это же видно!
– Простите, по одежде?
– Что?
– Появилось что-то новое, яркое, дорогое?
– Ну зачем же так прямолинейно мыслить? – упрекнула заведующая. – Маргарита всегда была одета опрятно, уместно, скромно. Разве что какой-нибудь… ну да, щегольской платок… как у Гоголя, помните?
– Забыл, – сокрушенно признался Денискин.
– Неважно. Все всегда было в меру. И потом, когда она принесла в кадры свидетельство из загса, а нам всем – торт, это было так неожиданно. Конечно, мы были искренне рады за нее, все мы знаем, что такое эти коммуналки, как они утомляют… а тут будут и прочный тыл, и отдельная жилплощадь.
– Да, но от работы…
Мария Федоровна подхватила:
– А это еще момент, который ее показательно аттестует! За чаепитием с тортом я завела разговор о том, что она, должно быть, уволится, чтобы трудиться поближе к дому. Однако Маргарита чуть не со слезой утверждала, что не желает уходить.
– Вот как.
– Именно! Она так поэтично выразилась: у меня, говорит, здесь сердце на месте. И добавила из Светлова: мол, сердечную теплоту не заменишь теплотой парового отопления.
– Красиво, – оценил Андрюха. – То есть увольняться она не собиралась.
– Нет. И я не желаю отпускать такого замечательного работника, но тут прогул.
– Вы пытались связаться с ней? Съездить домой или позвонить?
– Сама лично ездила.
– Когда?
– Да вот… буквально на следующий день, как она не вышла на работу. Телефон домашний не отвечал, я и съездила.
– И что же?
– Не открыли. Хотя за дверью явно кто-то разговаривал. И, знаете, даже не пытались понизить голос, услышав, что звонят.
Чай допили, тут как раз подоспела характеристика, да еще кадровичка даже без просьбы принесла личное дело.
Андрюху весьма интересовала автобиография, написанная, как и положено, собственноручно. И пусть с наблюдательностью у него дело швах, как утверждают наивные старшие товарищи, но зрительная память в полном порядке. И она совершенно определенно свидетельствует о том, что строчки Светлова на фото Заверина из бархатного альбома написаны именно рукой Маргариты. Именно таким, убористым, но очень разборчивым почерком, которым что угодно можно вписать в каталожную карточку.
В листке по учету кадров мужем Маргариты значился Иван Александрович Демидов, человек на пятнадцать лет старше ее.
Прихватив характеристику, Денискин распростился с милой теткой и уже почти ушел, но в вестибюле его окружили другие сотрудницы, узнавшие, что пришли «по поводу Риты, из милиции». Посыпались вопросы о том, что случилось, и кто-то спрашивал про Наташу, «милую девочку», не надо ли ей чем помочь.
Дежурно, проникновенно, но твердо Андрюха уверял в том, в чем сам уверенности не испытывал вовсе: мол, все исключительно хорошо, и что как только они, органы, с чем-то не справятся, то обязательно обратятся к помощи населения.
