Но после смерти Сталина начались страшные времена борьбы за власть. И опытный идеолог и аппаратчик Суслов всей предыдущей карьерой был подготовлен и к переменам, и к неожиданным поворотам. Он, возможно, уже считал себя преемником Сталина, так как у гроба последнего позволил такую вольность, которая раньше для него просто была немыслима.
…У тела покойного вождя в Колонном зале Дома Союзов в почетном карауле стоят его верные соратники. Оркестр играет «Меланхолическую серенаду» Чайковского. Дирижирует оркестром Гаук, Давид Ойстрах играет на скрипке. И вдруг от группы высших руководителей партии отделяется Суслов и медленно идет к оркестрантам. Подходит к Ойстраху и тихо что-то ему говорит. Музыкант, продолжая играть, полуобернулся и выслушал. И тотчас темп игры чуть ускорился, скрипка зазвучала быстрее. Суслов, по-прежнему бледный как полотно, возвратился в строй почетного караула. Но дела закрутились так, что Суслов даже не вошел в новый состав Президиума ЦК, хотя остался секретарем ЦК. В старом противостоянии Суслова и Маленкова, всех против всех, в то время победил последний. Позже фигуры были расставлены по-иному. Недостаточно грамотный, чрезвычайно энергичный, склонный к переменам и реформам, Хрущев по своему характеру и политическому темпераменту был прямой противоположностью осторожному Суслову. В своей администрации Хрущев сам был и главным идеологом, и министром иностранных дел. Он непосредственно сносился с руководителями других коммунистических партий. И хотя энергии Никите Сергеевичу хватало на все, ему нужен был член Президиума ЦК, который руководил бы повседневной деятельностью многочисленных идеологических учреждений. Выбор Хрущева пал на Суслова, несмотря на то что авторитарный, закосневший в узком догматизме стиль идеологического мышления Суслова с трудом вписывался в живую, устремленную к переменам политику Хрущева. Суслову пришлось проявить особую тактическую гибкость, изменить свои прежние позиции и взгляды. Способности к мимикрии у Михаила Андреевича были выработаны годами партийной и аппаратной работы. Он изменился, но не настолько, чтобы осознать, что идеология партии требует ревизии. Ревизионизм нужен был партии как воздух. Но по сложившейся традиции он отождествлялся с оппортунизмом, а последний всегда и везде скатывался в болото конвергенции. Не надо скатываться в болото. Потом были Брежнев, Черненко, Андропов, Горбачев. И всегда – второй Суслов. Человек, от которого зависело, быть коммунизму или нет, – ничего не сделал такого, что могло опровергнуть первую часть его прозвища: «серый». Серый – он и есть «серый», серая личность. Хотя похоронен рядом со Сталиным. За всю свою 35-летнюю деятельность на ответственных постах в ЦК Суслов не написал ни одной книги, не внес в марксистскую теорию ничего нового. Все его «труды» уместились в трех не слишком больших по объему томах (это его речи, выступления по разным поводам). Рой Медведев и Дмитрий Ермаков явно льстят ему, когда в политическом портрете Суслова под названием «Серый кардинал» пишут: «Многие юбилейные кампании, организатором которых как член Политбюро ЦК КПСС, отвечающий за вопросы идеологии, был Михаил Андреевич, проводились с такой вызывающей примитивностью и сопровождались столь грубой ложью, лестью, что люди нередко задавались мыслью: чего же на самом деле добивается Суслов – поднять или уронить авторитет восхваляемых им лидеров партии?» Вопрос, как говорится, становится излишним, если вспомнить, как дорогой нам Михаил Андреевич лобызал любимого всем народом Леонида Ильича.
«Мене, текел, фарес…» Существует легенда, что такие слова на неизвестном языке, появившиеся на стене роскошных покоев вавилонского царя Балтасара и написанные огненными буквами, встревожили пировавших у царя гостей, но никто из них не мог прочитать и истолковать надпись. И лишь один мудрец расшифровал ее.
«Царь, – сказал он, – слова эти означают:
С леденящим души американцев постоянством эта надпись с определенного момента в истории США, а именно, когда капитализм набрал обороты и стал исправно следить за поступлением нетрудовых доходов в карман, стала появляться то на одной, то на другой стене нью-йоркской «Улицы стен».
Самым значительным и всеобщим несчастьем после очередного такого предупреждения оказался спад на американской фондовой бирже с 1929 по 1932 год.
Но американцы капитализм менять не стали. Они и биржу-кормилицу не упразднили. А она разоряет слабых, а во время паники – и сильных. Ничего не дает, разве только «стричь купоны». Надписи долго себя ждать не заставили, и на стенах появлялись, появляются и будут появляться.
