Хотя русские войска отступили к Москве, а большая часть города превратилась в пепел, Бог простер Свою защиту на русскую землю. Наполеон бежал от «архангела Михаила» (то есть от Михаила Кутузова), от преследующих его теней «святых праотцов» русских и от призраков убитых во время нашествия [Державин 1868–1878, 3: 106–107]. По Державину, «за его [Наполеона] все злодеянья / готовит Небо наказанья / И падает с него венец» [Державин 1868–1878, 3: 108]. В представлении Державина, Александр I «непобедим», а наследие русских – «всегда… слава» [Державин 1868–1878, 3: 111]. Русские – «добльственный народ, / Единственный, великодушный, Великий, сильный, славой звучный, / Изящностью своих доброт!» Каждый из русских был «тверд среди несчастья» [Державин 1868–1878, 3: 112]. Самые горячие похвалы Державина достались Кутузову – «вождю дальновидному», который «великий ум в себе являл» и «превысил Фабия… в чести» [Державин 1868–1878, 3: 113–114].
«Гимн лиро-эпический» Державина положил начало одному из величайших мифов XIX века – мифу о народной войне против Наполеона под предводительством героического, дальновидного Кутузова. Этот миф, конечно же, получил развитие в «Русской истории» (1817–1819) С. Н. Глинки, а затем с несравненным мастерством его создание продолжил Л. Н. Толстой в «Войне и мире» (1869). После этого миф стал неотъемлемой частью русского национального сознания.
К концу жизни Державин приобрел почти легендарный статус. В нем видели воплощение екатерининской эпохи, ее поэтический голос, ее литературную совесть. Как и у любого ветшающего памятника, у него были свои почитатели и свои противники. Когда в 1815 году он появился в Александровском лицее, чтобы послушать выступления учеников, юный Антон Дельвиг бросился «поцеловать руку, руку, написавшую “Водопад”», а Александр Пушкин, чтобы отдать дань почтения Державину, изменил строку в своем стихотворении, посвященном военной славе России. Однако драматург А. А. Шаховской и историк Н. М. Карамзин находили Державина несносным [Ходасевич 1988: 273276]. По крайней мере с 1796 года Державин считал себя поэтом первого ранга. В стихотворении «Памятник», написанном в подражание Горацию, он хвастал: «Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный; / Металлов тверже он и выше пирамид». Державин писал о себе: «…первый я дерзнул в забавном русском слоге / О добродетелях Фелицы возгласить, / В сердечной простоте беседовать о Боге / И истину царям с улыбкой говорить» [Державин 1868–1878, 1: 534]. Если это и было превозношением, то оно было до некоторой степени обоснованным. В любом случае стихотворение побудило последователей Державина – от Пушкина до А. А. Ахматовой – говорить о себе в подобных же выражениях.
В политическом плане Державина следует помнить как представителя эпохи екатерининского Просвещения, государственного человека, защищавшего правовое государство в той мере, в какой оно поддерживало существующий социальный порядок и держало в узде равенство, демократию и республиканское правление. Он был одновременно прогрессистом, сторонником народного образования, приверженцем эффективного и добродетельного правительства, бичом русской тирании, но и социальным консерватором, скептиком в отношении способности народа к просвещению, циником в отношении готовности российской элиты на деле исполнить те добродетели, которые она якобы отстаивала. В России Державин стал прообразом распространенного типажа. Его черты мы видим в старом Болконском из «Войны и мира» Толстого: убежденный реформатор, увлеченный педагог и вечный педант, владелец крепостных и домашний тиран. Как автор стихов Державин был добрым собеседником; как политик и политический мыслитель он не был ни неизменно мудрым, ни неизменно приятным.
