Несмотря на то что отношения между российским государством и православной церковью коренным образом изменились в результате петровских реформ, многие церковные деятели середины XVIII века по-прежнему настороженно относились к участию правительства в вопросах, затрагивающих церковные интересы. Например, для Церкви по-прежнему имело огромное значение, готово ли правительство оказывать давление на старообрядцев или же относиться к ним с терпимостью, а также было жизненно важно, поддерживает ли правительство монастырское землевладение или выступает против него. Реформы 1720-х годов не закрыли этих проблем, и Святейший Синод, возникший по их итогам, стал местом обсуждения связанных с ними вопросов, однако не предложил их конкретного и окончательного решения. Кроме того, включение некоторых церковных иерархов в состав Святейшего Синода не освобождало их от обязанности наставлять монарха, когда его поведение наносило ущерб интересам Церкви или противоречило Божьей воле. Добрые пастыри никогда не забывали изречение Иисуса: «Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Мф. 22:21), хотя при синодальной системе следовать этому наставлению было трудно. Структурные противоречия между Церковью и государством в России в определенной степени усугублялись тем, что государство целеустремленно модернизировало Россию в военном и культурном отношении. Политика укрепления российской мощи путем выборочного усвоения западных технологий и образовательных идей на практике могла поставить под угрозу все, что оставалось от надежд Церкви на создание самобытной православной империи. Поэтому изъятие Екатериной II монастырских земель из-под церковного контроля, ее эпизодическая терпимость к инославным конфессиям и «Наказ», характеризующий ее как сторонницу умеренного Просвещения, породили в Церкви противодействие ее реформам и оживленную дискуссию о том, как Церкви приспосабливаться к условиям, заданным Екатериной.
Два совершенно разных ответа на вопросы, поставленные перед Церковью петровской системой, дали Арсений (Мацеевич) (1696–1772) и Платон (Левшин) (1737–1812).
Арсений родился в семье униатского священника на Волыни, получал образование в униатских школах, а в 1716 году поступил в Киевскую академию. Арсений принадлежал к первому поколению монахов, служивших после принятия Духовного регламента Петра I. Возможно, из-за своей инстинктивной враждебности к католицизму, возникшей в нем в молодые годы в Украине, а также из-за раннего знакомства с мыслями Стефана Яворского, чей «Камень веры» он изучил в рукописи до публикации, молодой Арсений с подозрением относился к терпимости правительства к иноверцам, а также опасался светского контроля над Церковью в целом[57].
Об отношении Арсения к иноверцам можно судить по его «Увещанию бывшему Мошенского монастыря игумену Иоасафу» (написано в 1733–1734 годах, опубликовано в 1861 году). В нем он описывает видимую Церковь как истинную и, следовательно, как единственный источник святых таинств. Он высмеивает утверждения старообрядцев о том, что государственная Церковь утратила священную связь с Христом, и отвергает их идею о том, что, молясь за Церковь, человек молится «за еретиков» [Попов 1905: 4]. В конце 1730-х годов Арсений попытался «увещевать» другого старообрядца, бывшего ярославского игумена Трифона, вернуться в официальную Церковь. В ходе Арсениевых увещеваний Трифон под пытками умер, после чего Святейший Синод приказал Арсению «пытать впредь бережно» [Диомид 2001: 1617]. В 1741 году, когда Арсений был рукоположен в епископа Тобольского, он выразил свое негативное отношение к светским властям в сетовании: «не от нерадения архиереев пустуют церкви и новокрещеные лишаются наставлений, а от гонений нерассудительной светской власти, которая уничтожила пастырское дело» [Диомид 2001: 25]. В своих записках в Синод и Коллегию экономии он утверждал, что светской власти следует прекратить вмешиваться в вопросы церковного землевладения и назначения на церковные должности. В одном из недавних исследований утверждается, что целью Арсения было гарантировать «самобытность Церкви и ее задач» [Диомид 2001: 30].
