Христианская вера в Князьях Российских, яко Христианах, мало действовала. Ибо все они были Христиане; а веры Христианския свойство есть мир, любовь, смирение и безкорыстие. Ежели благодать Евангельская в чью душу прямо вселилась; не допустила бы она, чтоб тот искал себе возвышения с обидою других, чтоб грабил другаго, присвояя непринадлежащее себе, чтоб не охотно простил нанесенное оскорбление или обиду [Платон 1805, 1: 125–126].
«Ибо сие есть драгоценное Евангельския веры свойство, – пишет Платон, – что веру нашу, любовь к Богу и ближнему, и служение Ему духом и истиною, никакия войны, никакие неприятели, никакия несчастия и разорения, затруднить и удержать не могут» [Платон 1805, 1: 130]. По этим критериям киевские князья не вели себя как настоящие христиане.
Платон утверждает, что православные священнослужители не разжигали гражданских конфликтов, но и не прилагали всех стараний, чтобы сдержать насилие. «Духовенство Российское имело необходимый долг… учением просвещать новонасажденных христиан. Но едва ли оно с надлежащею ревностию свой долг исполняло», – заключает он [Платон 1805, 1: 126–127]. Иногда священнослужители просто ленились, иногда – «боязнию плоти были воспящаемы, чтоб своих мирских благ не лишиться, и самим чего не пострадать, или уже столь грубы и ожесточенны были увещаемых сердца, что никаким учением, никакою ревностию не могли быть к добру преклонены» [Платон 1805, 1: 128]. Поэтому Платон воспринимает татарское иго как «гнев Божий» [Платон 1805, 1: 124] и в то же время – как логическое следствие того, что во время междоусобной вражды Церковь оказалась неспособна наставлять народ в христианском учении собственным примером. Повествуя о церковной истории в период между 1237 годом и победой русских над татарами на Куликовом поле в 1380 году, Платон сделал несколько важных замечаний. Во-первых, он отметил, что в середине XIII века татары «ко всякой вере имели уважение» [Платон 1805, 1: 136–137] и поэтому освободили русское духовенство от уплаты подати Золотой Орде. Платон полагал, что «такое учиненное Российскому духовенству от Татар облегчение и отличие… могло подать случай, чтоб многим захотеть вступать в духовный и в монашеский чин» [Платон 1805, 1: 138]. Во-вторых, Платон утверждает, что в конце XIII – начале XIV века татары приняли ислам, после чего их отношение к православной церкви изменилось в худшую сторону. По мнению Платона, «Магометанская вера дышет злобою и гонением противу всякой веры» [Платон 1805, 1: 144]. В-третьих, Платон считает, что папа Иннокентий IV предлагал русским принять католичество в обмен на вооруженную помощь в противостоянии татарам. Это манипулятивное предложение папы Платон объясняет желанием «покорить его [великого князя] и со всею церковию, и со всем народом своей неограниченной и насильственной власти» [Платон 1805, 1: 141–142]. Римский католицизм он именует «проклятым Латынством» [Платон 1805, 1: 145]. В-четвертых, Платон отследил перемещение митрополичьего престола из Киева во Владимир, а затем в Москву. Он пишет, что митрополит Максим переехал в 1299 году из Киева во Владимир, «не терпя насилия от татар в Киеве» [Платон 1805, 1: 150]. В 1325 году митрополит Петр перенес митрополичью резиденцию в Москву, что «не мало могло послужить ко увеличению Москвы, и к преимуществу ее княжения пред другими княжениями, а потом и к подчинению их» [Платон 1805, 1: 159–161]. Платон полагает, что в эпоху политического разделения только Церковь могла поднять знамя русского единства. В-пятых, Платон утверждает, что к середине XIV века татары поняли, что православная церковь – символ русского единения. Поэтому они требовали от митрополита Феогноста, чтобы он позволил брать подать с духовенства в Золотую Орду [Платон 1805, 1: 170–171].
Рассматривая последствия татарского ига, Платон показал, что из-за господства Орды православное духовенство постепенно втягивалось в политику. Процесс достиг кульминации в 1380 году, когда Сергий Радонежский предсказал, что татары будут разбиты на Куликовом поле и послал с русским войском двух монахов [Платон 1805, 1: 207–208]. Платон пишет: «Сей был новый подвиг для монахов, которые, отрекшись мира, и служи Богу мира в тишине и смирении и терпении, обязались быть воинами Иисуса Христа противу плоти, мира и диавола, оружиями духа» [Платон 1805, 1: 208]. И татарский вождь Мамай, и Дмитрий Донской понимали заслугу Сергия Радонежского в укреплении русского духа перед многочисленным татарским войском [Платон 1805, 1: 209–210].
