В феврале 1806 года Платон рассказал английскому путешественнику Реджинальду Хеберу, что русское духовенство принимает близко к сердцу «страдания и притеснения крестьян» [Heber 1830, 1: 179]. Хебер был поражен откровенностью Платона в политических вопросах. Он составил впечатление, что среди священнического сословия «весьма популярен» Бонапарт, успех которого Платон считал неизбежным, не слишком тревожась из-за этого. Платон «отказался составить молитву за успех русского оружия, сказав: “Если они [придворные] действительно раскаиваются и сокрушаются, пусть закроют на месяц увеселительные заведения – тогда и я отслужу молебен”». Хебер рассказывает, что Платон выражал сильную неприязнь к знати и богачам, а также нелицеприятно отзывался о власти императора. «Было бы гораздо лучше, – сказал он, – если бы у нас была конституция, как в Англии» [Heber 1830, 1: 179].
В 1805 году Платон опубликовал свой эпохальный труд «Краткая церковная российская история» [Платон 1805]. Историю, особенно русскую, он изучал с детства, а в зрелые годы решил написать историю Русской церкви, «по неимению доселе никакой церковной Российской истории» [Платон 1805, 1: III]. Источниками ему послужили Несторова летопись, изданная Академией наук [Летопись 1767], Новгородская летопись [Летописец Новгородский 1781], Никоновская летопись [Летопись 1767–1792] и «Летописец руской от пришествия Рурика до кончины царя Иоанна Васильевича» [Летописец руской 1792]. По «Древней российской вивлиофике» Новикова он тщательно знакомился с первоисточниками, в том числе со «Степенной книгой». Он также изучил опубликованные фрагменты историй Татищева, Ломоносова и Щербатова, касающиеся Церкви. Он огорчался, что в источниках, «наиболее гражданския дела описывающих», хотя и рассказывалось «о церковных деяниях», но «сии деяния церковныя с гражданскими смешаны, и одни от других не отделены. Каковое смешение… течением своим прерывное, не может обстоятельное и порядочное дать о церковных делах вразумление». Он утверждал, что
…новейшие Российские писатели… по большей части описывали гражданские дела, а церковныя или опускали, или весьма кратко, и то по одной поверхности, их касались, признаваясь многие из них, что аки бы церковные дела описывать, до них не принадлежит: а некоторые и неверно, и с подлинниками древними не сходственно, а по новому образу мыслей, свои о делах церковных повествования издавали [Платон 1805, 1: I–II].
Как предположил Ю. В. Стенник, хотя Платон давно подумывал о написании истории Русской церкви, окончательное решение он принял после выхода в 1803 году «Опыта повествования о России» И. П. Елагина [Елагин 1803; Стенник 2004: 211–212]. Елагин, сторонник масонства, написал историю России с позиций философски понятой добродетели и разумности, ополчаясь на «суеверия» и «невежество» народа [Елагин 1803, 1: XII, XIII]. Елагин критиковал Вольтера, Руссо и д’Аламбера и разделял взгляды Лейбница, Гроция и Пуфендорфа – то есть порицал «атеизм» и выступал поборником естественных прав и закона [Елагин 1803; 1: XIII]. Однако в своей работе Елагин свысока относится к русской церкви, а на русские летописи смотрит скептически. Елагин предположил, что до христианизации русские были грамотными, что земля была испещрена языческими храмами, в которых служили жрецы, и что русское язычество было похоже на язычество классического мира. Елагин интерпретировал знаменитое повествование летописца об испытании вер Владимиром как пересказ «театрального представления», будто бы разыгранного при дворе Владимира. Елагин также уверял, что в русском государстве до екатерининской эпохи часто царила деспотия. Себя он именовал современным Тацитом, критиком деспотии [Елагин 1803; 1: XXXVI].
Снисходительность Елагина по отношению к Русской церкви и русскому народу, его самодовольное отождествление себя с Тацитом и европейским рационализмом, а главное, его бесцеремонность в интерпретации древнерусских источников глубоко оскорбили Платона, побудив ответить Елагину от имени Церкви. В предисловии к первому тому «Истории» Платон саркастически замечает, что «…древние истории нашей писатели, более в себе открывают безпристрастия, и в простоте слога, но обстоятельнее и точнее вещь объясняют, нежели новейшие» [Платон 1805, 1: X].
