Беседы Миранды с Платоном немало говорят нам о политических взглядах митрополита. Во-первых, к 1787 году он разочаровался в придворной жизни, остро сознавал лукавство императрицы, придворную ложь, изменчивость Потемкина. Во-вторых, Платон был одновременно и более, и менее «просвещенным» (в светском смысле слова), чем императрица, которой он служил. С одной стороны, в отличие от Екатерины, Платон видел необходимость покончить с крепостным правом, с гражданской цензурой, с «деспотизмом». С другой стороны, он был рад, что Синод старается увеличить число монахов в России, переживал из-за секуляризации монастырского имущества и с удовольствием показывал изысканные произведения религиозного искусства иностранцу-мирянину. Если воспользоваться терминологией, которую вскоре изобрели в Национальной ассамблее Франции, то можно сказать, что Платон был одновременно и «левее», и «правее» императрицы. Нельзя сказать наверняка, занял ли Платон эту позицию со временем, после 1776 года, или же он всегда видел в императрице обманщицу и деспота. Вероятно, Платон давно хотел покончить с крепостным правом и добиться большей свободы слова, отстаивая ее в «Православном учении» и проповеди о свободе, – но вынужден был говорить эзоповым языком. Скорее всего, он чувствовал себя свободным, высказываясь перед иностранцем Мирандой, и не мог бы этого позволить себе с русским.
Миранда сообщил нам еще одну примечательную подробность. При посещении Платона в Вифанской обители он заметил в доме «четыре превосходные гравюры с рафаэлевских фресок в Ватикане, в том числе “Афинская школа”, “Парнас”, “Таинство Евхаристии”». Эти гравюры, а также предшествующий разговор о римских и греческих авторах позволяют предположить, что «западничество» Платона несло на себе отблеск классицизма или Ренессанса, который отбрасывал эстетизированный культ античности, свойственный раннему Просвещению [Миранда 2001: 194–195].
Платон скончался вскоре после того, как войска Наполеона в 1812 году взяли Москву. За последние четверть века жизни его отношение к политике изменилось очень незначительно. Теперь он был одним из первых в иерархии Русской церкви и участвовал в коронациях Павла и Александра. В коронации Павла он принимал участие, будучи помощником митрополита Гавриила. Александра он короновал сам. Ожидалось, что с вступлением Павла на престол Платон приобретет политическое влияние. Но в действительности отношения Платона с императором были напряженными. Основной причиной тому, очевидно, стала инициатива Павла награждать заслуженных священнослужителей почетными медалями, против которой Платон решительно возражал, видя в ней посягательство на церковную независимость. Платон даже отказывался принять от Павла орден Андрея Первозванного, одну из высших российских наград [Снегирев 1890, 2: 240].
Когда в сентябре 1801 года Александр прибыл в Москву для коронации, Платон произнес ряд приветственных речей. Слово, произнесенное 9 сентября в Слободском дворце, начиналось с неявного указания на убийство Павла: «Не дерзаем мы испытывать неиспытанных судеб Божиих. Ведаем токмо из истинаго слова Господня, яко управляющий царствами человеческими Вышний, во гневе Своем, за грехи народов, творит обладателей земных орудиями своего нелицеприемнаго правосудия» [Снегирев 1890, 2: 175]. На самой коронации Платон молился о традиционном соработничестве царя и народа. В обмен на народную поддержку царь должен был вершить «суд правый», защищать «вдовиц, сирот и бедных», притесняемых «во зло употребленною властию», лишаемых своих прав «лицеприятием и мздоимством» [Снегирев 1890, 2: 177–178]. Платон предостерегал Александра от «ласкательства и клеветы и пронырства со всем злым своим порождением», которые царили при дворе [Снегирев 1890, 2: 179]. В традиционное послание Платон вложил поразительный призыв к царю – «взирать на права человечества» [Снегирев 1890, 2: 178].
Поэтому неудивительно, что в 1804 году Платон сетует по поводу нищеты крестьян под Смоленском [Снегирев 1890, 2: 113, 118], под Могилевом [Снегирев 1890, 2: 121] и по Черниговской дороге [Снегирев 1890, 2: 127]. Он заключает, «…что примеченная нами по большой части бедность сельских жителей сожаления достойна, тем более, что сей род людей есть первый в государстве своею многочисленностью и упражнением своим самый полезный» [Снегирев 1890, 2: 146–147].
