Две власти государственные в одной державе суть два грозные льва в одной клетке, готовые терзать друг друга, а право без власти есть ничто. Самодержавие основало и воскресило Россию: с переменою Государственного Устава ее она гибла и должна погибнуть, составленная из частей столь многих и разных, из коих всякая имеет свои особенные гражданские пользы. Что, кроме единовластия неограниченного, может в сей махине производить единство действия? [Карамзин 1998, 17: 165–166].
Карамзин также предостерегал Александра от освобождения крепостных, рассуждая, что «для твердости бытия государственного безопаснее поработить людей, нежели дать им не вовремя свободу» [Карамзин 1998, 17: 183–184]. Карамзин насмехался над планом Сперанского построить российское законодательство по французскому образцу:
Для того ли существует Россия, как сильное государство, около тысячи лет? Для того ли около ста лет трудимся над сочинением своего полного Уложения, чтобы торжественно пред лицом Европы признаться глупцами и подсунуть седую нашу голову под книжку, слепленную в Париже 6-ю или 7[-ю] экс-адвокатами и экс-якобинцами? Петр Великий любил иностранное, однако же не велел, без всяких дальних околичностей, взять, напр[имер], шведские законы и назвать их русскими, ибо ведал, что законы народа должны быть извлечены из его собственных понятий, нравов, обыкновений, местных обстоятельств [Карамзин 1998, 17: 195].
В целом Карамзин выступал против резких политических нововведений, за исключением чрезвычайных случаев. Он критиковал советников Александра I за то, что они
…захотели новостей в главных способах монаршего действия, оставив без внимания правило мудрых, что всякая новость в государственном порядке есть зло, к коему надобно прибегать только в необходимости: ибо одно время дает надлежащую твердость уставам; ибо более уважаем то, что давно уважаем и все делаем лучше от привычки» [Карамзин 1998, 17: 171].
Карамзин призывал царя не полагаться на непроверенное законодательство иностранного происхождения, но управлять с помощью способных советников и губернаторов, отличившихся административным талантом и политической добродетелью. Однако Карамзин был достаточно реалистичен, чтобы понимать, что даже самые лучшие управленцы могут ошибаться без присмотра сверху. Поэтому Карамзин напомнил царю изречение Макиавелли о том, что в политике страх действеннее любви, ибо «любить добро для его собственных прелестей есть действие высшей нравственности – явления, редкого в мире: иначе не посвящали бы алтарей добродетели» [Карамзин 1998, 17: 202]. Карамзин отмахнулся от мысли, что царь сам должен подчиняться основным законам и нести ответственность за их соблюдение. «В России государь есть живой закон: добрых милует, злых казнит, и любовь первых приобретается страхом последних. Не боятся государя – не боятся и закона!» [Карамзин 1998, 17: 203].
В завершении «Записки» Карамзин призвал уважать «дух народный», который «составляет нравственное могущество государств, подобно физическому, нужное для их твердости». Он полагал, что особый дух России выражается не только в народной любви к самодержавию, но также в одежде, пище и обычаях. Искоренить древние обычаи, подвергнув их осмеянию, значит пренебречь любовью к Отечеству, которая «питается сими народными особенностями, безгрешными в глазах космополита, благотворными в глазах политика глубокомысленного». Для Карамзина государственное строительство начинается с «уважения к народному достоинству» [Карамзин 1998, 17: 154].
