«Записка о древней и новой России» Карамзина была консервативным сочинением. В ней автор хвалил древнюю русскую политическую традицию, одобрял русские обычаи и существующий общественный строй, отвергал пагубные реформы по иностранному образцу. Своей тревожностью по поводу «новостей» и опорой на «страх» как политический инструмент «Записка» была близка по духу к европейскому консерватизму после 1789 года, – в частности, к «политике наказания» Жозефа де Местра. Однако наставление Карамзина советникам Александра «исправлять по основательному рассмотрению» [Карамзин 1998, 17: 171] напоминает знаменитое изречение Монтескьё о том, что монархи должны прикасаться к законам трепещущей рукой. Кроме того, оно соответствует органическому консерватизму Эдмунда Берка, который относился к законам как к растениям в саду, которые нужно подстригать любовно. Сходство Карамзина с де Местром и Берком неслучайно: перед всеми тремя стоял вопрос о том, как традиционалистскому обществу защититься от вызовов, брошенных Французской революцией. Страх перед новшествами, политика наказания, мелкие, постепенные изменения вместо быстрых и масштабных реформ, обращение к национальным традициям и метафора государства как организма были общими чертами европейского консерватизма после 1789 года.
Однако консерватизм Карамзина имел свои особенности. Если де Местр интерпретировал Французскую революцию как один из эпизодов многовековой войны против Бога, то Карамзин занимал более светскую позицию. Он рассматривал политический прогресс как следствие распространения просвещения и индивидуальной добродетели, а не как победу того или иного религиозного взгляда или конфессии над неверующими. Признавая, что политика имеет этическое измерение, он также предупреждал, что ее нельзя сводить к морали. Его понятие о страхе как о политическом инструменте и общее одобрение макиавеллистской «действительной политики» нелегко примирить с простым морализмом. На баланс между светской и религиозной властью Карамзин смотрел более сложно, чем де Местр. Если последний был ревностным ультрамонтанистом и поддерживал папский престол по всем политическим вопросам, то Карамзин хотел восстановить в России допетровскую гармонию между царем и патриархом. Он осуждал петровскую реформу, бюрократически подчинившую православную церковь государству. «Если государь председательствует там, где заседают главные сановники церкви, если он судит их или награждает мирскими почестями и выгодами, то церковь подчиняется мирской власти и теряет свой характер священный», – писал Карамзин. Хуже того, отмечал Карамзин, «со времен Петровых упало духовенство в России. Первосвятители наши уже только были угодниками царей и на кафедрах языком библейским произносили им слова похвальные». Этот отрывок прямо метил в Феофана Прокоповича, а также в Платона Левшина. Чтобы исправить эту прискорбную ситуацию, Карамзин требовал формального отделения церкви от государства: «Власть духовная должна иметь особенный круг действия вне гражданской власти, но действовать в тесном союзе с нею» [Карамзин 1998, 17: 156–157]. Позиция Карамзина в отношении церковно-государственных отношений представляла собой интересное сочетание рационализма эпохи Просвещения, который настаивал на «особенном круге действия» Церкви и государства, и традиционалистского византийского мышления о «тесном союзе» между религиозной и политической властью.
