В отличие от де Местра и Берка, которые написали свои трактаты в ответ на политические события, произошедшие за пределами их родных земель (де Местр был сардинским роялистом, а не коренным французом; Берк был ирландцем и наблюдал за Францией с другого берега пролива), Карамзин написал «Записку», чтобы выразить разочарование политикой собственного государя: как отмечает Ричард Пайпс, самодержец обвиняется в «невежестве, глупости и неконтролируемом тщеславии» [Pipes 1959: 75]. Тон «Записки», зачастую гневный или презрительный, должен был неприятно поразить императора при чтении – если, конечно, Александр действительно читал ее. К сожалению, не существует бесспорных доказательств того, что царь на самом деле изучал «Записку» Карамзина. Известно, что Карамзин работал над текстом между декабрем 1810 и январем 1811 года и читал его великой княгине Екатерине Павловне в феврале 1811 года. Вероятно, великая княгиня передала его своему брату, царю, 18 марта 1811 года. Карамзин, который в тот день обсуждал с царем свою концепцию самодержавной власти, на следующий день заметил, что царь был «совершенно холоден» к нему при прощании, – но это лишь косвенное и неубедительное свидетельство в пользу того, что Александр мог ознакомиться с рукописью [Погодин 1866, 2: 80–81, 85][113]. В 1816 году Александр вручил Карамзину награду за заслуги перед отечеством, сказав, что она присуждена за «Записку о древней и современной России» [Pipes 1959: 74; Грот 1901, 3: 162]. Это еще одно косвенное свидетельство того, что император просматривал рукопись. Независимо от того, читал ли император «Записку» Карамзина, ее написание было актом гражданского мужества. Ричард Пайпс утверждает, что «Записка» – это «беспрецедентный документ в российской истории: никогда прежде российский подданный не осмеливался обращаться к своему монарху в подобных выражениях. Карамзин высказался не как беспристрастный наблюдатель, а как живая совесть своего народа, как пророк [Pipes 1959: 74]. Однако это суждение заходит слишком далеко. Как наверняка отметил бы сам Карамзин, Ивана IV за нехристианское поведение обличали два высокопоставленных духовных лица (Сильвестр и митрополит Филипп) и князь Андрей Курбский. Аввакум не только отверг церковную реформу патриарха Никона, которую поддерживал царь Алексей Михайлович, но и писал царю, прямо выражая свое несогласие. Стефан Яворский с кафедры порицал Петра Великого. Новиков, Радищев и, с другой точки зрения, Щербатов – все они с разной степенью презрения критиковали политику Екатерины в общественных местах и в письменном виде. Список мужественных русских, или даже «пророков», начался не с Карамзина, при всем уважении к Пайпсу. Карамзину, скорее, следует отдать должное в том, что в своей критике Александра он сознательно выступал как представитель традиции гражданской ответственности, о которой ему было хорошо известно как выдающемуся российскому историку.
Величайшим произведением Карамзина стала его «История государства Российского» – великолепное изложение династической и дипломатической истории России, которую он довел почти до воцарения Романовых в 1613 году. С точки зрения русской политической мысли, заслуживают внимания три аспекта «Истории»: обоснование, что Российское государство достойно исторического изучения, идеализация самодержавия и концепция политической добродетели[114].
В предисловии к первому тому истории Карамзин признавал, что Греция и Рим, возможно, представляют бóльший интерес для читателя-космополита, чем Россия, «ибо Греция и Рим были народными Державами и просвещеннее России». При этом он отмечал:
Истинный Космополит есть существо метафизическое или столь необыкновенное явление, что нет нужды говорить об нем, ни хвалить, ни осуждать его. Мы все граждане, в Европе и в Индии, в Мексике и в Абиссинии; личность каждого тесно связана с отечеством: любим его, ибо любим себя… но имя Русское имеет для нас особенную прелесть: сердце мое еще сильнее бьется за Пожарского, нежели за Фемистокла или Сципиона [Карамзин 1892, 1: xviii–xix].
