Это патриотическое обоснование русской национальной истории сопровождалось более общими соображениями. Карамзин отмечал, что по территории Российская империя значительно превосходит Римскую; ни одно государство не может соперничать с Россией по природному разнообразию. Не менее интересна «смесь ее жителей, разноплеменных, разновидных и столь удаленных друг от друга в степенях образования». Наконец, политические и духовные вожди России во многих отношениях «любопытны не менее древних» [Карамзин 1892, 1: xviii–xx]. Карамзин не утверждал, что российское государство заслуживает больше исторического внимания, чем другие политические образования. Скорее, он считал, что оно интересно само по себе, как поразительное политическое явление. Он полагал, что любовь к своей стране обязывает русских проявлять интеллектуальную любознательность по отношению к своей истории. Очевидно, что утверждение о достоинстве России как объекте интеллектуального исследования было не просто националистическим тщеславием: оно вытекало из личной гордости Карамзина за то, что он русский, – эту гордость он впервые выразил в «Письмах русского путешественника», связав ее с самоуважением и человеческим достоинством.
Конечно, Карамзин в своей «Истории» идеализировал самодержавие. Однако свои аргументы он выводил не из абстрактных теорий о наилучшей форме правления, а из благоразумных суждений о реальной эффективности автократического режима в России по сравнению с другими политическими системами. В первом томе «Истории» Карамзин описал древних славян как полуанархический, свободолюбивый народ: «Сей народ, подобно всем иным, в начале гражданского бытия своего не знал выгод правления благоустроенного, не терпел ни властелинов, ни рабов в земле своей и думал, что свобода дикая, неограниченная есть главное добро человека» [Карамзин 1892, 1: 48]. Древние россияне «не знали единовластия, наблюдая закон отцов своих, древние обычаи и предания». Общность, в той мере, в какой она существовала в Древней Руси, возникала вокруг веры в божественную силу [Карамзин 1892, 1: 53–54 ] а в IX веке – вокруг княжеской власти [Карамзин 1892, 1: 77–78]. Отличие древнерусской политики от московской, по мнению Карамзина, заключалось в сочетании верховной княжеской власти с феодальной, или удельной системой владения землей.
Монархи обыкновенно целыми областями награждали Вельмож и любимцев, которые оставались их подданными, но властвовали как Государи в своих Уделах: система, сообразная с обстоятельствами и духом времени, когда еще не было ни удобного сношения между владениями одной державы, ни уставов общих и твердых, ни порядка в гражданских степенях, и люди, упорные в своей независимости, слушались единственно того, кто держал меч над их головою [Карамзин 1892, 1: 78].
Единство Древней Руси держалось на героических подвигах и личной харизме князя. Но по примеру Святослава, они стали передавать сыновьям особые уделы – «пример несчастный, бывший виною всех бедствий России» [Карамзин 1892, 1: 119–120]. Вскоре Русская земля разделилась на отдельные, враждующие между собой княжества. Честолюбие удельных князей можно было сдержать только силой. Даже великий князь Ярослав Мудрый (1019–1054), создатель замечательного свода законов «Русская правда», на протяжении всего своего правления боролся с гражданскими распрями. По словам Карамзина, «Древняя Россия погребла с Ярославом свое могущество и благоденствие. Основанная, возвеличенная единовластием, она утратила силу, блеск и гражданское счастие, будучи снова раздробленною на малые области» [Карамзин 1892, 2: 45]. Главным грехом Ярослава была его неспособность предвидеть, что схема наследования, заложенная в «Русской правде», неизбежно приведет к раздробленности [Карамзин 1892, 3: 125]. По оценке Карамзина, Ярославу Мудрому не хватило элементарной политической мудрости.
