В марте 1774 года Державин задавался вопросами: «…ежели [Пугачев] убит будет, не будет ли у сволочи новаго еще злодея, называемаго Царем?.. Как его народ почитает, за действительнаго ли покойнаго Государя, или знают, что он подлинно Пугачев, но только из грубыя склонности к бунту и разбою не хотят от него отстать?» [Державин 1860: 65] В записках конца 1774 – начала 1775 года Державин начал исторически осмыслять проблему самозванства в России: «Может быть, ежели б не было Отрепьева, то б не было… ни Тушинскаго, а, наконец, и Пугачева». «Злоба [имеет] пути свои» – размышлял он. Он спрашивал себя, не могли ли «словесные предания» или «басни» подпитывать феномен самозванства в России [Державин 1868–1878, 7: 4]. Он пытался разобраться с проблемой царской легитимности, как ее видят «снизу». Размышляя о том, были ли уже два столетия назад российскому обществу присущи те же пороки, что и в XVIII веке, он ставил вопрос о подлинности исторического прогресса в стране.
Поразмыслив, Державин не согласился с тезисом о том, что Россия принципиально не меняется. Он считал неправдой, что «наш век таков же груб, жесток, буйствен и легковерен, каково было время Разстригино». Он писал, что «…ни ухищрения коварных, ни сама ненависть адская не помрачить блеску российскаго, ни сияния славы великой Екатерины». Признавая очевидную социальную напряженность, он допускал:
Мудрено ли, что на пространстве – семнадцати тысяч и еще слишком верстах – сыщется где разбойник, соберет себе подобную шайку и учинит разорение, а его скоро искоренить не могут? Чудно ли, что в толь великой обширности, какова Казанская, Оренбургская и Сибирская губернии, будет он несколько укрываться от правосудия?
Тем не менее после подавления восстания он пришел к выводу, что «великий дух Екатерины превозносился сугубо». Ее правление Державин сравнивает с правлением римской династии Антонинов (138–193) [Державин 1868–1878, 7: 4–5].
В основе его характеристики царствования Екатерины лежал расчет на преобладание военной силы в стране. К концу июня 1774 года он обнаружил, что
…ни разум, ни истинная проповедь о милосердии всемилостивейшей нашей Государыни, ничто не может извлечь укоренившагося грубаго и невежественного мнения [чаяния Петра Федоровича]. Кажется бы нужно несколько преступников в сей край прислать для казни: авось либо незримое здесь и страшное то позорище даст несколько иные мысли [Державин 1868–1878, 5: 140].
В августе 1774 года он писал прямо: «В таковых крутизнах несчастия, каковые по нонешним обстоятельствам отечество наше имеет, должна только власть, собою все исполняющая, нуждением производить что-нибудь» [Державин 1868–1878, 5: 170]. Он не мог сформулировать более ясно, что военная сила является единственным гарантом существующего общественного устройства: ритуалы почтения и личного убеждения не могли сдержать ни бунтующих крестьян, ни недовольные религиозные и этнические общины империи. Видя невозможность опереться на народ, Державин поэтому вверял свою судьбу «милосердию» и «славе» правительства. Его сомнения относительно смертной казни, если они и были, по необходимости исчезли. В своем уповании на риторику «просвещенной» добродетели, подкрепленной грубой силой, он напоминал саму Екатерину.
