После восстания Пугачева Державин анонимно опубликовал небольшой сборник стихотворений «Оды, переведенные и сочиненные при горе Читалагае» (написаны в 1774–1775 годах, напечатаны в 1776 году). Начав писать еще во время восстания, закончил он книгу позже, под Саратовом, во время пребывания в немецкой колонии в Шафгаузене. По словам биографа Державина XIX века Якова Грота, колония располагалась на песчаных дюнах, одна из которых носила древнее татарское название «Читалагай» – «травянистый холм» [Державин 1868–1878, 3: 207–208]. Для русского читателя это название было загадочно-иноземным. Вероятно, Державин выбрал его, чтобы заинтриговать и дезориентировать читателей. Хотя книга был представлена как сборник од, поэт нарушил ожидания читателей, отказавшись от традиционных для этого жанра форм и настроения [Ходасевич 1988: 100]. Первые четыре оды в книге он расположил в виде пронумерованных «параграфов», без рифмы в конце строк, так что оды напоминали скорее прозаические афоризмы, чем стихи. Последние четыре оды косвенно или прямо относились к Пугачеву. Хотя две из них восхваляют победу императрицы над Пугачевым и, таким образом, могут быть отнесены к пиндарическим рубрикам хвалебных (пеаны) или победных (эпиникии) од, Державин, скорее всего, хотел взбудоражить читателей, заставив их задуматься о том, не является ли восстание Пугачева переломным для истории страны.
Первые четыре оды Державина – это переводы с немецкого издания «Poësies diverses du philosophe de Sans-Souci» прусского монарха Фридриха II (1760). Из 12 од Фридриха Державин отобрал те, которые отвечали его целям – критике придворной жизни (отсюда «Ода на порицание» и «Ода на ласкательство»), описанию основных добродетелей («Ода на постоянство»), воспитанию в читателе отрешенности от тягостных событий («Ода к Мовтерпию»). Державин отбросил военно-патриотические оды Фридриха, а также «Оду к Вольтеру», посвященную приближению старости и смерти [Friedrich II 1760: i]. Подборка Державина из поэзии Фридриха – интересный пример просветительского влияния – трансляции абсолютистских ценностей прусского двора в русские умы. Однако ценности, выраженные в стихотворениях, на самом деле восходят к римскому стоицизму, поэтому читатель Державина могли привлекать в них как классические, так и современные интонации.
В пятой оде Державина («На великость») к политике применялось библейское представление о том, что человек создан по образу и подобию Божию. Державин высказывал мысль о том, что великие монархи являются орудиями Бога на земле, поскольку они, подобно римским царям, умеют «Терпеть, страдать и умереть / С неколебимою душою». Поэт провозглашал земным владыкам: «Еще совсем вы не велики, / Коль бед не претерпели вы!» По его мнению, Екатерина II доказала свое величие тем, что «…пожары, язвы, глад, / Свирепы бунты укротила» [Державин 1868–1878, 3: 223]. В этой оде библейский демократический идеал человеческого достоинства искаженно переосмыслен в пользу социальной иерархии.
Шестая ода («На знатность») отвергает представление о том, что изысканные наряды доказывают благородство человека. По мнению Державина, блистательный наряд – «образ грязи позлащенной». Державину были отвратительны самозванцы всех видов: и тираны вроде Калигулы, который «…быть мнимый богом, / Не равен ли с своим скотом?», и обманщики вроде Пугачева. «К чему послужит вождя шум, / Когда не щит он государства?» – спрашивал Державин. «Емелька с Катилиной – змей; / Разбойник, распренник, грабитель / И царь, невинных утеснитель, – / Равно вселенной всей злодей». Державин взывал к добродетельным людям: «Тогда достойны знати вы, / Когда душою благородной, / Талантом, знаньем и умом / Примеры обществу даете, / И пользу оному ведете / Пером, мечем, трудом, жезлом». Екатерину он описал как воплощение духовного благородства. «Славней Екатериной быть: / Престав быть чуждым страх границам, / Велела слезы стерть вдовицам, / Блаженство наше возвратить» [Державин 1868–1878, 3: 224–226]. С политической точки зрения в оде отдается предпочтение монархии и знатности, основанной на добродетели, в отличие от тирании и власти толпы. Вероятно, нападки Державина на великолепные одеяния («грязь позлащенная») говорят о том, что он знал о роскошествах двора самозванца Пугачева. Уравнение Пугачева с Каталиной, возможно, было намеренной пощечиной республиканской форме правления, а также демократии.
