К середине поэмы Державин вводит вторую тему: природа человека и его отношение к Богу. В ней были заложены две проблемы: во-первых, как, в сравнении с бесконечностью, вечностью и всемогуществом Бога, должен мыслить себя человек; во-вторых, как современные научные представления о Боге и Вселенной могут изменить представление человека о самом себе. Если прежде человек был венцом Божьего творения, то разве множество созданных Богом миров не низводит его на степень полного ничтожества? Державин свел эти два вопроса к одной проблеме, которую мог решить аксиоматически: он предположил, что благоговение православного верующего перед бесконечным, вечным, всемогущим Богом сродни восхищению ученого перед потрясающей закономерностью природы и ее творческой жизненной силой.
К этой проблеме поэт подошел двояко. В первых строфах поэмы Державин сосредоточил внимание на границах разума. Пусть «просвещенный» человек обладает «умом высоким», который способен «Измерить океан глубокий, / Сочесть пески, лучи планет», но он в принципе не может постичь величие Бога, поскольку у Него нет «числа и меры». Таким образом, по сравнению с непостижимым Богом вся «твердь» – «Как капля, в море опущенна». Если это так, отмечал поэт, то в сравнении с Богом человек ничтожен. «В воздушном океане оном, / Миры умножа миллионом / Стократ других миров, – и то, / Когда дерзну сравнить с тобою, / Лишь будет точкою одною; / А я перед тобой – ничто». Однако человеческую ничтожность поэт сопоставляет с религиозной аксиомой о том, что Бог создал нас по Своему «образу и подобию», и с тем научным «фактом», что мы, как разумные существа, можем понять место Земли в космосе, измерить океаны, исследовать скрытые законы природы. В седьмой строфе стихотворения, повторив: «А я перед Тобой – ничто», Державин восклицает:
По мнению Державина, человек, обладая разумом и участвуя в жизни Бога, «уж не ничто».
В утверждении Державиным о божественности человека отразились православные представления о том, что цель человеческой жизни – это уподобление Богу и обóжение человеческой природы. Этот процесс греческие отцы Церкви называли теозисом. Мысль Державина также напрямую перекликается с первой песнью «Ночных размышлений» Юнга, строки 73–81, где Юнг описывает человека как «избранное звено в безконечной цепи существ! средина пути от ничтожества к Божеству!.. Червь! бог!» [Young 1798: 3–4][40]. Русские читатели Державина, вероятно, поняли бы обе аллюзии. Возможен и третий, не столь явный источник державинских размышлений о достоинстве человека – а именно «Речь о достоинстве человека» Джованни Пико делла Мирандолы, один из программных документов итальянского Возрождения. В «Речи» Пико делла Мирандола доказывал, что уподобление человека Богу обусловлено не столько его сотворением, сколько устремлением свободной человеческой воли [Mirandola 1948: 223–227][41]. Хотя Державин определял себя как творение Божие («Твое созданье я, Создатель!»), он тем не менее утверждал, что слабому человеку возможно «к Тебе лишь возвышаться, / В безмерной разности теряться / И благодарны слезы лить». Что особенно интересно, на державинском воззрении на природу человека отразилось сочинение Новикова 1777 года «О достоинстве человека», опубликованное в журнале «Утренний свет», в котором автор делал упор на разуме [Новиков 1961: 183–188]. Таким образом, державинское учение о достоинстве человека проистекало как из православных, так и современных, как из русских, так и европейских источников.
Возможно, не следует думать, что между написанием оды «На смерть князя Мещерскаго» и оды «Бог» религиозное мировоззрение Державина претерпело полную трансформацию. Ведь в оде «Бог» автор признает смертность человека:
