В оде Державина у Фелицы ищут наставлений о том, «Как пышно и правдиво жить, / Как укрощать страстей волненье / И счастливым на свете быть» [Державин 1868–1878, 1: 83–84]. Рассказчик, один из придворных Фелицы, – «слаб», «прихотям раб», картежник, курильщик и любитель кофе. Этот сибарит воображает себя султаном, который «Вселенну [устрашает] взглядом», но при этом забывает «все на свете… / Средь вин, сластей и аромат» [Державин 1868–1878, 1: 84–85]. Он мечтает ездить «…великолепным цугом / В карете английской, златой, / С собакой, шутом или другом». Он ездит на охоту с борзыми или, наоборот, сидит дома, играя с женой в «дурака» и читая средневековые рыцарские романы. Рассказчик легкомыслен: «За Библией, зевая, сплю». Он признается: «Таков, Фелица, я развратен! / Но на меня весь свет похож» [Державин 1868–1878, 1: 86].
В мире, где «пашей всех роскошь угнетает», где «сам рассудок спотыкаться / И должен вслед страстям идти», где «нам ученые невежды, / Как мгла у путников, тмят вежды», только Фелица может создать «из страстей свирепых счастье» [Державин 1868–1878, 1: 86]. Ей это удается отчасти потому, что она терпима к недостаткам своих придворных: «Дурачествы сквозь пальцы видишь, / Лишь зла не терпишь одного». Фелица ценит тех людей, которые «Царей… подвластны воле, – / Но Богу правосудну боле, / Живущему в законах их». Фелица знает себе цену. Она любит как заниматься делами, так и весело шутить. У нее репутация человека, спокойно принимающего критику: «Еще же говорят неложно, / Что будто завсегда возможно / Тебе и правду говорить». И еще: «Что будто ты народу смело / О всем, и въявь и под рукой, / И знать и мыслить позволяешь, / И о себе не запрещаешь / И быль и небыль говорить» [Державин 1868–1878, 1: 87].
Фелица знает «правы и человеков и царей». Она – воплощение любезности, и потому избегает походить на медведицу, которой позволительно «Животных рвать и кровь их пить». Она не видит славы в том, чтобы быть «тираном, / Великим в зверстве Тамерланом». Фелица одевает и кормит «сира и убога». Она взирает «оком лучезарным» и на добродетельных, и на порочных, тем самым просвещая «всех смертных». Она способствует развитию торговли, приносит «свободу» в чужие земли, дарит законы, милосердие и правосудие [Державин 1868–1878, 1: 88–89].
Раскритиковав сибаритские придворные обычаи, Державин имел основания переживать о том, как примут «Фелицу». Но Екатерина незамедлительно похвалила поэта. Ходасевич утверждает, – вероятно, справедливо – что в стихах Державина она увидела свой человеческий образ [Ходасевич 1988: 132–133]. Возможно, наслаждаясь своим образом «просветительницы», она получала удовольствие от колкостей поэта в адрес своей свиты.
Ходасевич утверждает, что «Фелица» принадлежит к русской традиции «смелой общественной критики», что ее публикация способствовала возникновению русского реалистического жанра, и «даже развитию русского романа» [Ходасевич 1988: 131]. Утверждения о реализме и русском романе, конечно, преувеличены, но Ходасевич прав в том, что поэма представляет собой своего рода общественную критику. «Фелица» деликатно напоминала Екатерине о ее собственном добродетельном мировоззрении, выраженном в «Наказе» и о ее критике русского общества. С точки зрения исследователя русской политической мысли, «Фелица» – интереснейший литературный памятник: при всей своей шутливости она представляла собой хитрое переложение державинского высокопарного 81-го псалма в политически приемлемый дискурс. Поэтому ода стала несомненным достижением.
