Поводом к написанию «Мнения» по еврейскому вопросу послужило начатое Державиным в 1798 году расследование о нехватке продовольствия у белорусских крестьян в имении Н. А. Котловской, а также жалоба евреев Шкловского имения, принадлежащего графу С. Г. Зоричу, на утеснения со стороны владельца [Державин 1860: 406–409; Ходасевич 1988: 206–207]. Однако более широким контекстом «Мнения» была неопределенная политика российского правительства в отношении евреев, большинство из которых стали подданными империи после трех разделов Польши 1772–1795 годов. Движимая первоначальным импульсом к толерантному сосуществованию с евреями, Екатерина признала законность еврейского самоуправления через местные советы (так называемые «кагалы»), подчиненные законам империи [Dubnow 1916: 307–309]. Ближе к концу своего правления Екатерина колебалась между желанием поддерживать раздельное проживание евреев и христианского населения и надеждой на то, что евреев можно будет постепенно убедить приноровиться к российским институтам и, в конечном счете, ассимилироваться в русской культуре. Итогом этих колебаний стали указ 1786 года, который подтверждал право кагалов рассматривать гражданские и уголовные дела евреев и устанавливал черту оседлости (этот шаг обычно относят к 1791 году, но он восходит к указу 1786 года, а законодательно был оформлен 23 июня 1794 года), а также закон 1794 года о двойном налогообложении еврейских купцов [Dubnow 1916, 1: 314–317]. Первые два решения были «сепаратистскими» по своей направленности; последнее давало евреям стимул к переходу в православие[50].
«Мнение» Державина состояло из трех разделов: анализ проблемы голода в Белоруссии, обсуждение предполагаемой ответственности евреев за голод и размышления об условиях еврейской жизни; перечень «решений» этой проблемы, представленный в десяти «отделениях»; приложения, содержащие дополнительные материалы и пояснения, относящиеся к еврейскому вопросу. В общей сложности в «Мнении» было более 90 печатных страниц, на которых излагались практически все аспекты еврейского вопроса, как его понимал Державин.
В первом разделе Державин писал, что белорусские крестьяне великорусского происхождения «трудолюбивы и прилежны к земледелию», а поляки «ленивы в работах, не проворны, чужды от всех промыслов и нерадетельны в земледелии; не заботятся о будущем, но ищут как бы прогулять время и отлынять от трудов». Однако, как он считал, все крестьяне той земли в той или иной степени страдали от эксплуатации со стороны местных помещиков (в основном поляков) и евреев, торговавших спиртными напитками. Державин обвинял виноторговцев в том, что в их корчмах крестьяне «развращают свои нравы, делаются гуляками и нерадетельными к работам» [Державин 1868–1878, 7: 262–265], становясь «тунеядцами» [Державин 1868–1878, 7: 267]. Державин предполагал, что евреи получали выгоду от краткосрочной аренды земли, которую он считал разорительной для крестьянства [Державин 1868–1878, 7: 268–270]. Он осуждал евреев за то, что они взимали натуральный продукт (то есть зерно) в счет уплаты долга в годы голода [Державин 1868–1878, 7: 271]. В итоге у него получалась картина этнически разнообразного региона, в котором богатые землевладельцы и беспринципные евреи наживались за счет крестьян, попавших в неблагоприятные рыночные условия.
Бо́льшую часть «Мнения» Державин посвятил самим евреям. Говоря о них, он использовал два разных слова: собственно «евреи» и «жиды» (заимствование из польского, означающее «еврейский народ»). Во второй половине царствования Екатерины первый из этих терминов стал общепринятым обозначением евреев в российском законодательстве [Dubnow 1916, 1: 320]. Второй термин («жиды») был одновременно нейтрально-литературным и, в некоторых разговорных контекстах, уничижительным. В течение XIX века слово «евреи» оставалось политически корректным обозначением еврейского народа, а слово «жиды» стало уничижительным эпитетом. (Следует отметить, что слово «жиды» не было уничижительным ни в польском, ни в украинском языках.)
