«Мнение» Державина о евреях опиралось на целый ряд источников, включая Библию, истории древней Церкви, «Историю евреев» Жака Баснажа де Боваля (1706) и «Общий регламент для евреев южной и нововосточной Пруссии» (1797). Также Державин черпал материал из русских летописей, «Истории Российской» Татищева, Указа 1727 года о запрете новых еврейских поселений, меморандума графа З. Г. Чернышева о могилевских евреях 1773 года[55], а также из современных ему польских и еврейских источников. По характеристике Дубнова, «Мнение» Державина представляет собой «с одной стороны – любопытную смесь диких фантазий старомодного московита по поводу незнакомой ему исторической культуры, а с другой – реформаторские замыслы в духе прусской казармы и “философических” тенденций» [Dubnow 1916, 1: 333]. В своем анализе державинского проекта Дубнов справедливо акцентирует внимание на влиянии прусских законов и других современных источников, но он ошибается, считая Державина «старомодным московитом». Как мы видели, Державин был сторонником просвещенного абсолютизма, человеком екатерининского государства, который долгое время верил в «Наказ» императрицы. Какими бы «дикими» ни были его фантазии о еврейской культуре, его к решению «еврейского вопроса» он подошел решительно и «по-современному». Он хотел использовать ресурсы российского государства для разрушения традиционной еврейской религиозной культуры и социальной жизни и «модернизации» еврейской жизни по российскому образцу. Для этой цели он предполагал задействовать такие механизмы российского государства, как поголовная перепись евреев, законы о именах, социальная классификация еврейского населения, учреждение надзорных органов для решения еврейской проблемы, установление «протектората» над евреями, создание средних школ специально для еврейских подростков, переселение белорусских евреев и использование российской уголовной системы для наказания инакомыслящих. Державин хотел сделать евреев «полезными» для российского государства и более похожими на русских. При этом он призывал власти с терпимостью относиться к своеобразным еврейским способам богопочитания, но только до тех пор, пока они «не поругательны» по отношению к другим верам. Державина мало интересовал тот факт, что все религиозные общины заявляют об истинности своего учения о Боге и справедливости. При этом некоторые аспекты этих учений вступают в противоречие с учением других религиозных сообществ. Если такие «исключающие» аспекты существенны для той религиозной традиции, которая их выдвигает, то ее приверженцы не могут «свободно» модернизировать свое мировоззрение в соответствии с желаниями централизованной государственной власти. Поскольку программа Державина была направлена на уничтожение традиционных аспектов еврейской жизни и культа, она представляла собой политическую форму культурной войны против евреев. Его план переселения евреев из Белоруссии был недалек от того, что современные историки назвали бы «этнической чисткой», хотя он не требовал, чтобы Белоруссию покинули все евреи. Державин считал себя гуманистом, действующим в интересах евреев, бескорыстным «любителем» евреев, несмотря на их якобы враждебное отношение к христианам.
Стоит задуматься о странной психологии этого мировоззрения, которое основывалось на предположении о культурном превосходстве христиан по отношению к евреям и в то же время отражало надежду на будущее мирное сосуществование православных и евреев. В своем «Мнении» о евреях и в других работах Державин, как любой серьезный читатель Библии, признавал важность евреев в христианской теории спасения. Но он также считал, что христианство представляет собой выход за пределы «ветхой» религии, и винил евреев в смерти Христа. (Этот взгляд нашел отражение в шуточном вопросе, адресованном в 1803 году сенатору Д. О. Баранову: «Иуда продал Христа за 30 сребреников, а вы за сколько Россию?» [Державин 1860: 479].) В «Мнении» Державин упоминает исторические прецеденты изгнания евреев христианскими государствами [Державин 1868–1878, 7: 292], «отделения» христиан от евреев в пределах одного государства [Державин 1868–1878, 7: 306, 324], уничтожения кагалов христианскими правительствами [Державин 1868–1878, 7: 320], запрещения традиционных еврейских школ [Державин 1868–1878, 7: 322]. В «Мнении» он ни разу не выражает сомнение в «праве» христиан на применение подобных мер. Чувство превосходства при этом маскируется политическими заявлениями о том, что российское правительство должно «приближить [евреев] к прямому просвещению, не отступая однако ни в чем от правил терпимости различных вер» [Державин 1868–1878, 7: 291], что правительству следует проявлять «любовь» к своим врагам-евреям [Державин 1868–1878, 7: 331].
