Посреди комнаты стояла раскаленная железная печь, на печи бурлили два ведра и от них шел ароматный запах мясного бульона. Вдоль стен комнаты лежала солома, в углу стоял стол и табуретка. Пожилой капитан с умным лицом и усталыми глазами сидел на табуретке.
Дверь открыл краснощекий солдат. Широкое лицо солдата расплылось в улыбку при виде 15-ти пензенских девчат.
— Заходите, заходите, — повторил капитан вставая.
Григорий снял с плеч мокрый мешок и подошел к печке.
— Мы с рытья окопов пробираемся к Москве, — осторожно начал Александр Владимирович.
— Замерзли? Есть хотите?
Капитан дружески пожал руку всем по очереди, начиная с Александра Владимировича.
— Можете у нас переночевать, здесь тепло. Конечно, если не боитесь немцев: мы в двух километрах от передовой.
Девчата, гурьбой вошедшие в комнату, стали рассаживаться на солому, постланную вдоль стен. Из соседней комнаты вышли еще два солдата. Григорий обратил внимание на то, что у обоих солдат были хорошие лица, такие же спокойные и приветливые, как у капитана. Видно было, что фронтовики сочувствуют грязным и оборванным девчатам, усталому старику и ему, Григорию.
— Иванов, как там дело с мясом, скоро сварится? — спросил капитан.
Парень, открывший дверь вошедшим, ткнул ножом в мясо, подмигнул девчатам и весело ответил:
— Скоро, товарищ капитан!
— Мы сейчас вас накормим супом, — пояснил капитан. — Мясо пойдет на передовую, а бульона у нас хватит на всех.
Чувство умиротворения и благодарности теплой волной наполнило Григория. После стольких дней напряжения и волнений можно было поесть по-настоящему и остаться спать в тепле.
Миска дымилась, мелкие кружки навара плавали на густой мутной поверхности бульона. Григорий чувствовал, что с каждой ложкой живительной жидкости силы его восстанавливаются. Глаза капитана грустно смотрели на него с противоположного конца стола. Александр Владимирович наелся раньше Григория и спросил:
— Остановлено ли немецкое наступление?
— Не остановлено, а остановились сами, — капитан посмотрел на старика с нескрываемой иронией. — Немцы наступают, когда хотят и останавливаются, когда хотят, — пояснил капитан, — инициатива у них. Война нами проиграна.
Капитан говорил громко, полным голосом, не стесняясь ни своих солдат, ни Розанова, ни Григория, ни девушек.
Григорий кончил есть и почувствовал, что веки его неудержимо закрываются, по всему телу разливается истома и он не в состоянии слушать то, о чем говорят капитан и Александр Владимирович.
— Большое вам спасибо за еду, — невнятно пролепетал Григорий и повалился на солому.
— Как хорошо… а армия тоже против Сталина…
Тепло на мягких расслабляющих волнах уносило Григория в радостное небытие.
Вдоль шоссе Москва-Ленинград были разбросаны сожженные автомобили, передки от орудий, колеса и масса других исковерканных предметов, свидетельствующих о близости фронта. На шоссе странная пустота, как будто бы, кроме горсточки красноармейцев на передовой, немцев удерживало только непонятное нежелание брать столицу.
Высокие деревья по бокам дороги хмуро молчали, молчало прямое, как стрела, шоссе, молчало серое небо, молчали обломки автомобилей и повозок. И во всем этом молчании было что-то обреченное и зловещее. Казалось, что тыл уже умер в то время, когда фронт еще агонизировал.
Зеленая трехтонка неслась быстро. Григорий вспомнил, как простился утром с девчатами. Они повернули в другую сторону, на свои торфоразработки. Григорий пошел дальше вдвоем с Александром Владимировичем. Пройдя километров пять, они встретили двух железнодорожников с котомками за плечами. Один железнодорожник был высокий, рябой, с очень светлыми выпученными глазами, другой маленький, бойкий, с сухой крысиной мордочкой. Увидев Григория и Александра Владимировича, железнодорожники радостно замахали руками, а когда подошли ближе, сразу же начали расспрашивать, далеко ли немцы и можно ли пройти мимо Калинина.
— А что делается в Москве? — спросил Григорий.
— В Москве? В Москве, брат, — захлебываясь заговорил маленький железнодорожник, — никакой власти нет! Солдаты разошлись по городу и вместе с народом магазины растаскивают… на восточных и северных заставах рабочие патрули выставили. Останавливают машины, которые из города драпают: партийцев и завов разных за шиворот, а продовольствие делят…, потому, вся московская головка тикает, а транспорт и продукты с.собой забрать норовят…
Высокий железнодорожник стоял с выпученными бесцветными глазами и при каждой новой сенсации, сообщенной товарищем, одобрительно кивал русой головой.
— А дачные поезда ходят? — спросил Григорий.
— До Клина, — заспешил маленький железнодорожник. — Билетов никто не покупает… а милиция вся за народ!
— Агония, — обрадовался Григорий, — вовремя я вернулся! Только бы не потерять в этой суматохе Катю.
Железнодорожники, получив от Григория инструкции о способе переправы через Волгу, ушли. Александр Владимирович стал вдруг грустным.
— Что с вами? — удивился Григорий.
Старик вздохнул и ничего не ответил.
