— Ничего не сделаешь, — сухо сказал Григорий, — надо перейти и через этот позор.
Около часа Григорий и Розанов шли молча. В это время их нагнал автомобиль. Они остановились и подняли руки. В автомобиле ехали два красноармейца, усталые и отсутствующие. Они молча взяли путников, не расспрашивая, кто они и куда идут. С тех пор автомобиль мчался, не останавливаясь.
Григорий взялся рукой за крышу кабины и встал… Впереди шоссе и лес и больше ничего. Ветер резко бил в лицо и чуть не сорвал кепку. — Еще одна ночевка и дома… странно, что на дороге нет постов!
Григорий сел на прежнее место. Александр Владимирович сидел бледный, с закрытыми глазами — его укачало. — Хороший старик, — подумал Григорий, — уж, кажется, враг большевиков, а обидно ему, что немцы Москву возьмут… Почему я от этого не страдаю? Что я умнее, тверже или циничнее? Или слишком привык к мысли о неизбежности повторения похабного Брестского мира?
Неприятное, горькое чувство поднялось в душе Григория. — Этак, пожалуй, далеко зайдешь… большевики объявляют войну отечественной, а мы рассуждаем как интернационалисты…
Григорий стал думать, как всегда в такие моменты, о князьях-собирателях Руси, вынужденных ездить на поклон в орду, и это его успокоило.
Автомобиль резко замедлил ход. Застава из трех красноармейцев в полной форме с винтовками стояла на дороге. Григорий полез за справкой. — Документ не особенно солидный, но время военное… однако, сердце сжалось…
— Далеко немцы? — спросил патрульный у шофера.
— Остановились под Калининым…
— Под Калининым?
В тоне, каким был задан вопрос, было жадное любопытство и ожидание конца.
Автомобиль тронулся. Застава не стала проверять документы у Григория и Александра Владимировича. Это было так непривычно, так не по-советски, красноречивее всех рассказов железнодорожников оно говорило о конце. Автомобиль свернул влево на боковую дорогу. — Еще десять верст они нас подвезут, а там один переход до дома… Григорий закрыл глаза. Что-то ждет его дома? Сердце болело. Почему Катя так долго не писала?
Калитка открывалась туго. Никто не выглянул в окно, когда Григорий рванул ее так, что забор зашатался, а потом сильно за собой прихлопнул. Сзади оставалась пустая враждебная улица — такая же непривычная и странная, как Ленинградское шоссе. Мелкие камешки хрустели под ногами. Занавеска на окне была задернута.
— Катя!
Никто не отозвался. Григорий подошел к окну и застучал по стеклу. Никакого ответа, ни шороха… Там, в темной глубине комнаты тоже была зловещая тишина.
Было семь часов утра. Григорий шел всю ночь, оставив Александра Владимировича ночевать в деревне за двадцать верст от поселка. — Может быть Катя мобилизована? — старался себя успокоить Григорий. В конце концов это вполне естественно. Естественно, повторил Григорий и поднялся на крыльцо. Дверь слегка вздрагивала, хотя Григорию почему-то было страшно стучать сильно. В половине хозяйки зашаркали туфли. Это не были шаги Кати.
В широком умном лице хозяйки Григорий прочел страх и неуверенность. В первый момент она даже отшатнулась, как будто Григорий появился с того света.
— Где Катя?
— Ее нет, — маленькие, обычно жесткие глаза хозяйки смотрели необычно жалостливо.
— Мобилизована?
— Нет.
— Как нет? — Григорий шагнул в сени.
— Всех бывших заключенных вызвали в милицию, — ответила хозяйка, съежившись и отступая.
Мурашки забегали по спине Григория.
— Нет, они еще не раздавлены, они… И что же? — Григорий подошел вплотную к старухе.
— Екатерина Ивановна пошла в милицию и не вернулась, больше я ничего…, — морщины кругом глаз старухи стали глубже, рот искривился.
— Да… протянул Григорий. «Да, — подсказал внутри какой-то голос — борьба не кончена, она только начинается». И в то время, когда в голове и сердце вертелся безобразный вихрь, Григорий сказал совсем спокойным, ровным голосом:
— Пойдемте в дом, Марья Игнатьевна, вы мне расскажите все по порядку.
Конечно, хозяйка знала больше, чем хотела рассказать в начале. Страх перед НКВД мешался со страхом перед немцами. Григорий, в случае крушения советской власти, мог стать большим человеком. Глаза женщины напряженно бегали, в голосе были нотки заискивания. Все это Григорий понимал не совсем ясно, сознание работало не вполне четко — Григорий не ожидал ареста жены.
Рассказ хозяйки не был длинен: при взятии немцами Калинина произошла паника. Председатель совета, секретарь партийной организации, начальник милиции и другое начальство бежали, захватив два грузовых автомобиля и продукты кооператива. Несколько дней не было никакой власти, но немцы не пришли и часть начальства вернулась. Вернулся начальник милиции, а с ними уполномоченный НКВД. Всех, кто имел судимость и оставался еще на месте, вызвали, отобрали паспорта, а через три дня вернули их со штампами — «В 64 часа покинуть области, объявленные на военном положении».
— Как же это они… ведь поезда ходят только для эвакуированных и военных! — вырвалось у Григория.
Хозяйка всхлипнула и утерла концом платка глаза.
— Какие теперь поезда! Мобилизованные и то пешком идут…
— Так и Катя пешком?
