Товарищъ Королевъ, при его партійной книжкѣ въ карманѣ и при наганѣ на боку, тоже по существу уже перешелъ въ категорію удобренія. Еще, конечно, онъ кое-какъ рипается и еще говоритъ душеспасительныя слова о жертвѣ или о сотнѣ тысячъ жертвъ для безсмыслицы Бѣломорско-Балтійскаго канала. Если бы онъ нѣсколько болѣе былъ свѣдущъ въ исторіи, онъ, вѣроятно, козырнулъ бы дантоновскимъ: "революція — Сатурнъ, пожирающій своихъ дѣтей". Но о Сатурнѣ товарищъ Королевъ не имѣетъ никакого понятія. Онъ просто чувствуетъ, что революція жретъ своихъ дѣтей, впрочемъ, съ одинаковымъ аппетитомъ она лопаетъ и своихъ отцовъ. Сколько ихъ уцѣлѣло — этихъ отцовъ и дѣлателей революціи? Какой процентъ груза знаменитаго запломбированнаго вагона можетъ похвастаться хотя бы тѣмъ, что они въ сдѣланной ими же революціи ходятъ на свободѣ? И сколько дѣтей революціи, энтузіастовъ, активистовъ, Королевыхъ, вотъ такъ, согбясь къ прихрамывая, проходятъ свои послѣдніе безрадостные шаги къ могилѣ въ какой-нибудь ББК-овской трясинѣ? И сколько существуетъ въ буржуазномъ мірѣ карьеристовъ, энтузіастовъ, протестантовъ и лоботрясовъ, которые мечтаютъ о міровой революціи и которыхъ эта революція такъ же задавитъ и сгноитъ, какъ задавила и сгноила тысячи "отцовъ" и милліоны "дѣтей" великая россійская революція. Это — какъ рулетка. Люди идутъ на почти математически вѣрный проигрышъ. Но идутъ. Изъ милліоновъ — одинъ выиграетъ. Вѣроятно, выигралъ Сталинъ и еще около десятка человѣкъ... Можетъ быть, сотня... А всѣ эти Королевы, Чекалины, Шацы, Подмоклые и... Безсмыслица.
На пустой глади Повѣнецкаго затона, у самыхъ шлюзовъ стояли двѣ огромныя волжскаго типа баржи. Капитанъ кивнулъ въ ихъ направленіи головой.
— Бабъ съ ребятами понавезли. Чортъ его знаетъ, то ихъ выгружаютъ, то снова на баржи садятъ — дня уже три тутъ маринуютъ.
— А что это за бабы?
— Да раскулаченныя какія-то. Какъ слѣдуетъ не знаю, не пускаютъ къ нимъ.
Моторка обогнула обѣ баржи и пристала къ бревенчатой набережной. Я распрощался съ капитаномъ и вышелъ на высокую дамбу. За дамбой была небольшая луговина, покрытая, точно цвѣтами, яркими пятнами кумачевыхъ и ситцевыхъ рубахъ копошившейся на травѣ дѣтворы, женскихъ платковъ и кофтъ, наваленныхъ тутъ же добротныхъ кулацкихъ сундуковъ, расписанныхъ пестрыми разводами и окованныхъ жестью. Съ моей стороны — единственной стороны, откуда эта луговина не была окружена водой — угрюмо стояло десятка полтора вохровцевъ съ винтовками. Уже стоялъ медгорскій автобусъ съ тремя пассажирами — въ ихъ числѣ оказались знакомые. Я сдалъ имъ на храненіе свой рюкзакъ, досталъ свои поистинѣ незамѣнимыя папиросы и независимо, закуривая на ходу, прошелъ черезъ вохровскую цѣпь. Вохровцы покосились, посторонились, но не сказали ничего.
Я поднялся на дамбу. Одна баржа была биткомъ набита тѣмъ же пестрымъ цвѣтникомъ рубахъ и платковъ, другая стояла пустой. На обращенномъ къ луговинѣ скатѣ дамбы, гдѣ не такъ пронизывающе дулъ таежный вѣтеръ, сидѣло на своихъ сундукахъ, узлахъ, мѣшкахъ нѣсколько десятковъ бабъ, окруженныхъ ребятами поменьше. Остальная часть табора расположилась на луговинѣ....
Сорокалѣтняя баба въ плотной ватной кофтѣ и въ рваныхъ мужицкихъ сапогахъ сидѣла на краю въ компаніи какой-то старухи и дѣвочки лѣтъ десяти... Я подошелъ къ ней.
— Откуда вы будете?
Баба подняла на меня свое каменное, ненавидящее лицо.
— А ты у своихъ спрашивай, свои тебѣ и скажутъ.
— Вотъ я у своихъ и спрашиваю.
Баба посмотрѣла на меня съ той же ненавистью, молча отвернула окаменѣвшее лицо и уставилась на таборъ; старушка оказалась словоохотливѣе:
— Воронежскіе мы, родимый, воронежскіе... И курскіе есть, есть и курскіе, больше вотъ тамъ, на баржѣ. Сидимъ вотъ тута на холоду, на вѣтру, намаялись мы и — Господи! А скажи, родимый, отправлять-то насъ когда будутъ?
— А я, бабушка, не знаю, я тоже вродѣ васъ — заключенный.
Баба снова повернула ко мнѣ свое лицо:
— Арестантъ, значитъ?
— Да, арестантъ.
Баба внимательно осмотрѣла мою кожанку, очки, папиросу и снова отвернулась къ табору:
— Этакихъ мы знаемъ... Арестанты... Всѣ вы — каторжное сѣмя. При царѣ не вѣшали васъ...
Старуха испуганно покосилась на бабу и изсохшими птичьими своими руками стала оправлять платочекъ на головкѣ дѣвочки. Дѣвочка прильнула къ старухѣ, ежась то-ли отъ холода, то-ли отъ страха.
— Третьи сутки вотъ тутъ маемся... Хлѣба вчера дали по фунту, а сегодня ничего не ѣвши сидимъ... И намѣняли бы гдѣ — такъ солдаты не пускаютъ.
— Намѣнять здѣсь, бабушка, негдѣ — всѣ безъ хлѣба сидятъ...
— Ой, грѣхи, Господи, ой, грѣхи...
— Только чьи грѣхи-то — неизвѣстно, — сурово сказала баба, не оборачиваясь ко мнѣ. Старушка съ испугомъ и съ состраданіемъ посмотрѣла на нее.
