— Чьи грѣхи — Господу одному и вѣдомо. Онъ, Праведный, все разсудитъ... Горя-то сколько выпито — ай, Господи Боже мой, — старушка закачала головой... — Вотъ съ весны такъ маемся, ребятъ-то сколько перемерло. — И, снизивъ свой голосъ до шепота, какъ будто рядомъ сидящая баба ничего не могла услышать, конфиденціально сообщила: — Вотъ у бабоньки-то этой двое померло. Эхъ, сказывали люди — на міру и смерть красна, а, вотъ ѣхали мы на баражѣ этой проклятущей, мрутъ ребятишки, какъ мухи, хоронить негдѣ, такъ, безъ панафиды, безъ христіанскаго погребенія — просто на берегъ, да въ яму.
Баба повернулась къ старушкѣ: "молчи ужъ" — голосъ ея былъ озлобленъ и глухъ.
— Почему это васъ съ весны таскаютъ?
— А кто его знаетъ, родимый? Мужиковъ-то нашихъ съ прошлой осени на высылку послали, насъ по веснѣ забрали, къ мужикамъ везутъ, на поселеніе то-есть, да, видно, потеряли ихъ, мужиковъ то нашихъ, вотъ такъ и возютъ... Тамъ, за озеромъ, пни мы корчевали, гдѣ поставили насъ песокъ копать, а то больше такъ на этой баражѣ и живемъ... Хоть бы Бога побоялись, крышу бы какую на баражѣ издѣлали, а то живемъ, какъ звѣри лѣсные, подъ вѣтромъ, подъ дождемъ... А не слыхалъ, родимый, куда мужиковъ-то нашихъ помѣстили...
Такъ называемые "вольно-ссыльныя поселенія", которыми завѣдывалъ "колонизаціонный отдѣлъ ББК", тянулись сравнительно узкой полосой, захватывая повѣнецкое и сегежское отдѣленія. Такихъ поселеній было около восьмидесяти. Отъ обычныхъ "лагерныхъ пунктовъ" они отличались отсутствіемъ охраны и пайка. ГПУ привозило туда ссыльныхъ крестьянъ — въ большинствѣ случаевъ съ семьями — давало "инструментъ" — топоры, косы, лопаты, по пуду зерна на члена семьи "на обзаведеніе" — и дальше предоставляло этихъ мужиковъ ихъ собственной участи.
Я очень жалѣю, что мнѣ не пришлось побывать ни въ одномъ изъ этихъ поселеній. Я видалъ ихъ только на картѣ "колонизаціоннаго отдѣла", въ его планахъ, проектахъ и даже фотографіяхъ... Но въ "колонизаціонномъ отдѣлѣ" сидѣла группа интеллигенціи того же типа, какая въ свое время сидѣла въ свирьскомъ лагерѣ. Я лишенъ возможности разсказать объ этой группѣ — такъ же, какъ и о свирьлаговской... Скажу только, что, благодаря ея усиліямъ, эти мужики попадали въ не совсѣмъ ужъ безвыходное положеніе. Тамъ было много трюковъ. По совершенно понятнымъ причинамъ я не могу о нихъ разсказывать даже и съ той весьма относительной свободой, съ какою я разсказываю о собственныхъ трюкахъ... Чудовищная физическая выносливость и работоспособность этихъ мужиковъ, та опора, которую они получали со стороны лагерной интеллигенціи — давали этимъ "вольно-ссыльнымъ" возможность какъ-то стать на ноги — или, говоря прозаичнѣе, не помереть съ голоду. Они занимались всякаго рода лѣсными работами — въ томъ числѣ и "по вольному найму" — для лагеря, ловили рыбу, снабжали лениградскую кооперацію грибами и ягодами, промышляли силковой охотой и съ невѣроятной быстротой приспособлялись къ непривычнымъ для нихъ условіямъ климата, почвы и труда.
Поэтому я сказалъ старушкѣ, что самое тяжелое для нихъ — уже позади, что ихнихъ мужиковъ рано или поздно разыщутъ и что на новыхъ мѣстахъ можно будетъ какъ-то устраиваться — плохо, но все же будетъ можно. Старушка вздохнула и перекрестилась.
— Охъ, ужъ далъ бы Господь... А что плохо будетъ, такъ гдѣ теперь хорошо? Что тамъ, что здѣсь — все одно — голодъ. Земля тутъ только чужая, холодная земля, что съ такой земли возьмешь?
— Въ этой землѣ — только могилы копать, — сурово сказала баба, не проявившая къ моимъ сообщеніямъ никакого интереса.
— Здѣсь надо жить не съ земли, а съ лѣса. Карельскіе мужики въ старое время богато жили.
— Да намъ ужъ все одно, гдѣ жить-то, родимый, абы только жить дали, не мучали бы народъ-то... А тамъ, хошь въ Сибирь, хошь куда. Да развѣ-жъ дадутъ жить... Мнѣ-то, родимый, что? Зажилась я, не прибираетъ Господь. А которымъ жить бы еще, да жить...
— Молчи ужъ, сколько разовъ просила тебя, — глухо сказала баба...
— Молчу, молчу, — заторопилась старуха. — А все — вотъ договорила съ человѣкомъ — легче стало: вотъ, говоритъ, не помремъ съ голоду-то, говоритъ, и здѣсь люди какъ-тось жили...
У пристани раздался рѣзкій свистокъ. Я оглянулся. Туда подошла новая группа Вохра — человѣкъ въ десять, а во главѣ ея шелъ кто-то изъ начальства.
— А ну, бабы, на баржу грузись, къ мужикамъ своимъ поѣдете, медовый мѣсяцъ справлять...
На начальственную шутку никто изъ вохровцевъ не улыбнулся. Группа ихъ подошла въ нашему биваку.
— А вы кто здѣсь такой? — подозрительно спросилъ меня командиръ.
Я равнодушно поднялъ на него взглядъ.
— Инструкторъ изъ Медгоры...
— А-а, — неопредѣленно протянулъ начальникъ и прошелъ дальше. — А ну, собирайсь живо, — прокатывался его голосъ надъ толпой бабъ и ребятишекъ. Въ толпѣ послышался дѣтскій плачъ.
— Ужо четвертый разъ грузимся — то съ баржи, то на баржу, — сказала старушка, суетливо подымаясь. — И чего они думаютъ, прости Господи...
Угрюмый вохровецъ подошелъ въ ней.
— Ну, давай, бабуся, подсоблю...
