Окаймленные елками дороги покрыты мягкой пушистой пылью, необычно приятной босым ногам; вездесущие березки, богатейшее целебное разнотравье и голубой лен; низкие обложные тучи и ласковое солнце; добрые люди и изобретательные на игры дети… Так мне запомнился край моего детства: ныне Ивановская область, ранее – бывшая Владимирская губерния.
На основании указа ее императорского величества Екатерины II от 16 февраля 1789 года, поступившего во Владимирскую губернию, было предписано «привести дороги в надлежащий вид, т. к. во многих местах даже пехом с трудом перейдешь, а оныя перейдти делать надобно труда много, а некоторые дороги из лесин необрезанных, а в лесные края многи непрочищены».
Но и через двухсотлетие после высочайшего указа много лучше не стало. Мы, дети ХХ века, взлетая и падая в автобусе с пакетиками у ртов, напряженно отсчитывали придорожные столбики и подкладываемые под колеса оградительные щиты, – сначала до Мыта, потом до Южи, а после – до Палеха…Ну, а от него – в родной город рукой подать. Так вышло, что мать, не прикасаясь спиной автобусного кресла, чтобы «морская болезнь» не поразила прижатого к груди ребенка, перевезла меня на сто километров восточнее родной Шуи – туда, где угро-финские наименования неожиданно сменились старославянскими, и даже латинскими: Пестяки, Пуреш, Гомырежка…
В 1378 году здесь поселился литовский князь Андрей Ольгертович, а затем сюда же ссылала Екатерина II пленных поляков. И дороги нужны были не в последнюю очередь именно для этапирования. Хотя и для связи с Нижним Новгородом они играли немаловажную роль. Огибая «холерные посты» по дороге в Москву из Болдино, посетил эти места сам Александр Сергеевич Пушкин. А уж из венценосных особ кого только тогдашние «Пистяки»(«пистяковия» – по-старославянски – чистейшая) не видывали. И Иван Грозный, и Петр I и Александр II…
Пестяковский край поднял меня, по здоровью не принимаемую в детские учреждения (мать голодала во время беременности), от него исходит мое вдохновение, где бы я ни жила. Сюда я мечтаю всю жизнь возвратиться. И верю, что чистота здешней земли, вывернутые из ее недр языком ледника огромное число «святых» источников побороли нечисть сегодняшнего дня и что недаром здешние места овеяны славой непобедимого града Китежа.
Колхоз расплачивался за труд натурой. Как именно – зависело от возможностей коллективного хозяйства и от работников, которые приноравливались к текущему моменту. К осени в личных хлевах появлялся подросший за лето бычок или поросенок на прикорм, которых к зиме забивали. Таким образом семья запасалась мясом, салом, зельцем и колбасами, в заготовке которых принимали участие «всем кагалом», как это принято в селе во многих делах. Если год был урожайным и колхоз выделял по трудодням достаточно комбикорма, то животных оставляли до весны, но дальше их ожидала та же участь. При большом приплоде в колхозе, во дворах содержались кролики, гуси, утки, ягнята и другой молодняк.
Взрослые работали целыми днями, и дети, предоставленные самим себе, мало их видели. Все время, особенно в ясные дни, проводили на улице, лишь изредка забегая в дом – откусить от ковриги и выпить кружку сырого молока. Охотники сливок растягивали этот процесс на три захода, не выпивали все сразу – и каждый раз находили в кружке приемлемый для утоления голода слой. Понятно, что в городе с магазинным молоком подобное выглядело б аттракционом.
Моей обязанностью в семье была кормежка домашней птицы. В летний полдень или же, если учебный год начался – после школы, я вываливала курам в корыто подогретую мешанину пищевых отходов и отрубей из приготовленной матерью лохани. Мне нравилась моя работа, потому что я обожала своих «милых пташек», дружила с ними и, узнавая каждую в «лицо» (для меня они имели лица), придумывала им имена и клички.
Хромоножка и Рыжка – вы как живые предо мной!..
Спасибо родителям – они содержали моих любимиц в хозяйстве до естественной курьей смерти.
Как-то раз моей матери представилась возможность выписать сразу двадцать молодых петушков, которые, будучи помещенными в просторный сарай, разлетелись по всем углам, облюбовав себе каждый – кто висящие на стене плетенные из прутьев сани, кто потертый хомут, кто метлу, притаившуюся в углу со времени листопада. Потом мы всю зиму ели этих петушков – в магазинах, кроме муки и хлеба по карточкам потребсоюза, безвкусных конфет, соли и огромных очередей ничего не было.
С поступлением петушиной партии родители заменили петуха: прежний кочет не устраивал своей робостью. Слишком уж деликатным характером отличался. Окрас был приятный, нестандартный, но в сельской местности подобные прелести не особо почитаются. Да и собратьями «по крылу» – тоже. Коль скоро о подобной тактичности проведывают соседские петухи – жди визитов!
