Непрошенные куриные ватажки-батожки стали бесцеремонно заявляться к нам в гости со своими рябушками, активно дегустируя новые блюда и включая наших кур в свои гаремы. За то «скромняга» и попал в суп. Такова логика жизни, и не только сельской.
Отобранный из двух десятков петух отличался гневливостью, боевитостью, величавостью и огромным ярким гребнем со столь же пламенной бородкой – способными в момент наливаться кровью. Он стал выдающимся предводителем наших несушек породы «русская белая».
Это был комок силы и нервов – белоснежный, отливающий на солнце желто-зеленым блеском красавец. В моем представлении, оперением он походил на сказочную жемчужину, выплеснутую пенистым морем прямиком на скотный двор. Избыток энергии бил фонтаном. Мой отец называл петуха «пульсом жизни».
Избранный предводитель начал с ужесточения порядков в своей вотчине. Оказалось, что без его высочайшего позволения куры не смеют теперь ни зерна склевать, ни яйца снести. Призывные и предупредительные квохтанья не умолкали ни на минуту, шпоры топорщились, когти раздирали утоптанную дворовую почву в одно мгновение ока – до мокриц и многоножек…
Помпезные распушения и подволакивания веером раскрытых крыльев, наступательные боковые аллюры, устрашающие потрясания алой бородкой – быстро нагнали страх на конкурентов-соседей. Частые прежде петушиные разборки перед окнами пошли на убыль и, наконец, сровнялись с нулем. Все в семье, кроме меня, радовались уж одному тому следствию, что теперь на этом фланге хозяйствования можно расслабиться.
Я продолжала «бдить». И не напрасно. Во-первых, установив свой приоритет во дворе, наш Петя стал все чаще «выходить на дорогу» – сначала в гордом одиночестве, затем сопровождаемый куриной камарильей. В итоге несушки откладывали яйца где придется, не успевая добегать до курятника и устраиваясь для того под кустами, в бурьяне или просто в пыли посреди дороги. А наш наглец, меж тем, в апофеозе имперских замашек стал пролезать в чужие дворы, вынуждая хозяев хвататься за палки и каменья.
Особой любовью к орудиям первобытного человека часто грешил наш дражайший сосед – конторский служащий Иван Павлович Зоркин. Он был старожилом, в отличие от остальных жителей поселка – в прошлом репрессированных, амнистированных и засланных сюда государством для освоения сельскохозяйственных угодий. Корни Зоркина уходили в глубину восемнадцатого века, когда Екатерина II ссылала в эти края пленных поляков. Зоркин был вороват, прижимист и трусоват. Плюс, к тому же, строг с домашними животными.
Об этой жестокой реальности и не подозревали наши наивные хохлатки. В куриных фантазиях соседская усадьба кишела необыкновенно жирными личинками и червями. Отважные лазутчицы, соблазненные воображением, отправлялись в «заграницу» и возвращались с огромными синяками, после которых хирели и околевали. Отец подрезал им крылья и ставил всевозможные заслонки на пути к соседнему раю. Бесполезно. Несмотря ни на что, наш Петя стремился увенчать себя лаврами первопроходца и неустанно подкапывался под забор. Однажды пролез-таки сквозь невообразимо узкое отверстие за ограду – и теперь оттуда сзывал своих подопечных насладиться его добычей.
Зоркин, как всегда, находился на боевом посту, а именно, на кухне у окна – единственного глаза, которым соседский дом смотрел на огороды. Он выскочил наружу в кирзовых сапогах и фуфайке для защиты священной межи.
Смакуя предстоящую победу, он рассматривал будущую жертву. Петя тоже застыл, фотогенично выпятив грудь. Мне хорошо виделся его гребешок, маковым цветиком алеющий среди грядок с укропом. Несколько минут казалось, что противники изучают боевые возможности друг друга. Наконец Зоркин, как в замедленной киносъемке, вытянул палку в ударе – петух, взлетев, оседлал ее, перебирая лапами мгновенно подобрался ближе – и вцепился в оголенную плешь…
Каким образом взрослый человек потерял самообладание и выронил дубину из рук, я не знаю. Но факт был налицо. А вскоре – и на лице. Несколько бесконечных минут наш Петя, с легкостью колибри, порхал над ворогом, клохча и теряя в драке пух и перья. Пушинки, в смеси с клочками фуфаечной ваты, витали над драчунами, как над клоунами в цирке. В конце концов, человек бежал. Еще через минуту я увидела его с двустволкой в руках. Если бы не отец с моим старшим братом – они заготовляли дрова перед домом – отбросив с лязгом пилу, тут же не явились на место событий, то неизвестно, чем бы все закончилось…
Мы перестали выпускать кур в огород, так как он граничил с соседским.
Но жажда подвигов не покидала забияку. Вдохновленный победой, он стал откровенно зарываться. Играя с ребятней около дома, я видела, как пернатый атаман нападает на взрослых мужиков. Они отбивались от него чем придется: кто солдатским ремнем, кто котомкой, кто вилами, отборно ругаясь при этом.
