Если читать только художественные произведения Гоголя, то трудно найти доказательства тому, что тема «Утрата земного рая детства» является для Гоголя и Набокова общей. Но если обратиться к гоголевской переписке с друзьями, становится видно, что детство является для него самым ценным периодом жизни. Именно об этом Гоголь делает запись в альбом В. И. Любича-Романовича: «Свет скоро хладеет в глазах мечтателя. Он видит надежды, его подстрекавшие, несбыточными, ожидания неисполненными – и жар наслаждения отлетает от сердца… Он находится в каком-то состоянии безжизненности. Но счастлив, когда найдет цену воспоминанию о днях минувших, о днях счастливого детства, где он покинул рождавшиеся мечты будущности, где он покинул друзей, преданных ему сердцем» (Нежин. 10 мая 1826 г.)[18].
В письме к М. П. Балабиной в 1839 г. Гоголь пишет: «Я вспомнил мои прежние, мои прекрасные года, мою юность, мою невозвратимую юность, и, мне стыдно признаться, я чуть не заплакал. Это было время свежести молодых сил и порыва чистого, как звук, произведенный верным смычком»[19].
Параллели по теме
После чтения гоголевских произведений меня больше всего поразило то, как сильно Гоголь похож на набоковского Цинцинната! Это было одним из самых больших и неожиданных открытий для меня. Я говорю: «Гоголь похож на Цинцинната», а не наоборот, оттого, что изучаю мировую литературу по сноскам в книгах Набокова. Хотя понимаю и осознаю: Гоголь жил раньше Набокова, и можно было бы говорить о влиянии гоголевского творчества на набоковское, но не наоборот.
Все герои Набокова – одинокие творческие личности: Ганин, тяготящийся обществом Алферова, решившийся на побег Эдельвейс, одаренный литературным даром Смуров, непревзойденный мыслитель Цинциннат, великолепный писатель Себастьян Найт, индивидуалист Адам Круг, насмешливый интеллигент Гумберт, давший свое определение Времени и Пространству Ван Вин, профессор Пнин, заметивший, что главная характеристика жизни – это «отъединенность»[20], и многие-многие другие герои Набокова.
Гоголевские персонажи – не творческие личности. Их трудно назвать и одинокими. К ним больше подходит именно понятие «отъединенность». Это можно сказать и о Чарткове, и о Башмачкине, и о Плюшкине, и о Коробочке, и о Собакевиче, и о Хлестакове, и о Поприщеве, который, кстати, в своем роде писатель, ну и, конечно же, о Чичикове. Характерно, что это очень яркие, запоминающиеся персонажи, но напрочь лишенные признаков человечности – чувств, состояний.
Есть у Гоголя письмо, в котором видны параллели с Федором Константиновичем из набоковского «Дара», признающимся, что никому и ничему всецело отдать свою душу не способен[21]. Вот эти строки: «…Одаренный… многими сторонами характера и способностей, я бы никогда не мог высказать себя всего никому, и потому, что за всякую глупую попытку быть откровенным некстати и не у места платил уже и тогда весьма дорого»[22].
Вообще при чтении гоголевских писем больше всего параллелей напрашивается, конечно, с Цинциннатом.
Гоголь признается в письме к М. П. Погодину в 1840 году: «О! ты должен знать, что тот, кто создан сколько-нибудь творить во глубине души, жить и дышать своими творениями, тот должен быть странен во многом»[23].
И в письме к Н. М. Языкову от 1842 года Гоголь пишет: «Я был болен и очень расстроен, и признаюсь, невмочь было говорить ни о чем. Меня мучит свет и сжимает тоска, и, как ни уединенно я здесь живу, но меня все тяготит: и здешние пересуды, и толки, и сплетни. Я чувствую, что разошлись последние узы, связывавшие меня со светом. Мне нужно уединение, решительное уединение»[24]. Тут видна параллель и с Цинциннатом («Тоска, тоска, Цинциннат. Опять шагай, Цинциннат, задевая халатом то стены, то стул. Тоска!»[25]), и с Себастьяном Найтом, который «приговорен к благодати одиночного заключения внутри себя»[26].
В письме А. С. Данилевскому от 14 февраля 1843 г. Гоголь признается: «Ты спрашиваешь, зачем я не говорю и не пишу к тебе о моей жизни, о всех мелочах, об обедах и проч. и проч. Но жизнь моя давно уже происходит вся внутри меня, а внутреннюю жизнь (ты сам можешь чувствовать) нелегко передавать»[27].
