Набоковский Цинциннат рассуждает о своей тайне: «С тех пор, как помню себя, – а помню с беззаконной зоркостью, – собственный сообщник, который слишком много знает о себе, а потому опасен, а потому… Я исхожу из такого жгучего мрака, таким вьюсь волчком. до сих пор ощущаю тот исконный трепет, первый ожог, пружину моего я. Как я выскочил, – скользкий, голый! Да, из области, другим заказанной и недоступной, да, я кое-что знаю… <…> Я еще многое имею в виду, но неумение писать, спешка, волнение, слабость. Я кое-что знаю. Я кое-что знаю»[28]. Сравните с письмом Гоголя к Н. М. Языкову от 4 ноября 1843 года: «В труде творчества ему «такие открываются тайны, которых не слышала дотоле душа». Поупражнявшись хотя немного в науке создания, становишься в несколько крат доступнее к прозренью великих тайн Божьего создания»[29]. Здесь заключена важная мысль о том, что связывает Гоголя с набоковскими героями, – это непростое счастье быть создателем. Как мы узнаем из романа «Приглашение на казнь», главная ценность личности Цинцинната в том, что он писатель. Именно поэтому его последним желанием было «кое-что дописать», чтобы преодолеть пошлость жизни и конечность собственного существования и чтобы была «хотя бы теоретическая возможность иметь читателя»[30]. Вот его слова: «Небольшой труд. запись проверенных мыслей. Кто-нибудь когда-нибудь прочтет и станет весь как первое утро в незнакомой стране. То есть я хочу сказать, что я бы его заставил вдруг залиться слезами счастья, растаяли бы глаза, – и когда он пройдет через это, мир будет чище, омыт, освежен. Но как мне приступить к писанию, когда не знаю, успею ли.»[31] «В душе у поэта сил бездна»[32], -будто отвечает ему Гоголь.
«Душе моей тогда были сильно нужны пустыня и одиночество»[33], – признается Гоголь. И в этом самом одиночестве, подобно Цинциннату, была для Гоголя «загадка его существования»[34]. И теперь его мысль будто продолжает Цинциннат: «Я не простой. я тот, который жив среди вас. Не только мои глаза другие, и слух, и вкус, – не только обоняние, как у оленя, осязание, как у нетопыря, – но главное: дар сочетать все это в одной точке. Нет, тайна еще не раскрыта.»[35]
В письме к художнику А. А. Иванову от 14 декабря 1847 г. Гоголь пишет: «Но помните, что ни на кого в мире нельзя возлагать надежды тому, у кого особенная дорога и путь, не похожий на путь других людей»[36].
О своей «непроницательности» и «непрозрачности» говорит и Цинциннат.
Он воспринимает жизнь, смотря на нее глубокими глазами истины. «Ошибкой попал я сюда – не именно в темницу, а вообще в этот страшный полосатый мир: порядочный образец кустарного искусства, но в сущности – беда, ужас, безумие, ошибка»[37].
«В снах моих мир был облагорожен… К тому же я давно свыкся с мыслью, что называемое снами есть полудействительность, обещание действительности, ее преддверие и дуновение, то есть что они содержат в себе в очень смутном, разбавленном состоянии больше истинной действительности, чем наша хваленая явь, которая, в свой черед, есть полусон, дурная дремота, куда извне проникают, странно, дико изменяясь, звуки и образы действительного мира, текущего за периферией сознания. Он есть, мой сонный мир, его не может не быть, ибо должен же существовать образец, если существует корявая копия»[38].
«Все сошлось. Все обмануло, сойдясь. Вот тупик тутошней жизни… Есть у нее свой губительный изъян. Я его обнаружил. Я обнаружил дырочку в жизни – там, где она отломилась, где была спаяна некогда с чем-то другим, по-настоящему живым, значительным и огромным»[39].
Подобные фразы и у Гоголя, и у набоковских героев есть признаки разочарования из-за нарушения некоего идеального состояния мира. Они откуда-то помнят, что когда-то было все по-другому. В этом ощущается дуновение потусторонности и у Гоголя, и у Набокова.
Тема «Одиночество творческой личности» – одна из главных связующих творчество Набокова и Гоголя. Только в случае набоковских героев речь идет об одиночестве творческой личности, а в случае гоголевских – об одиночестве личности, если исключить творческую личность самого Гоголя.
Параллели по теме
