У Набокова тема метафизической насмешки раскрыта гораздо шире. Кроме насмешливо-трагических судеб (преследуемый двойником Гумберт, ослепший и застреленный Кречмар, осужденный и казненный за непрозрачность Цинциннат и многие другие – все его персонажи), у Набокова появляются герои-насмешники, презирающие общечеловеческие нормы и всякие сокровенные ноты человеческой души (Горн, просто ради веселья поджигающий ткани в лавке торговца, все взаимозаменяемые тюремщики Цинцинната, занимающийся непристойными съемками Клэр Куильти, литературный критик м-р Гудмен и другие).
Герои Набокова уже рассуждают о насмешке. Главный герой в «Ultima Thule» «все рассыпается от прикосновения исподтишка: слова, житейские правила, системы, личности, – так что, знаешь, я думаю, что смех – это какая-то потерянная в мире случайная обезьянка истины»[60].
Бабка Бредова в романе «Смотри на арлекинов!» говорит маленькому Вадиму: «Деревья – арлекины, слова – арлекины. Играй! Выдумывай мир! Твори реальность!»[61]
Так что тема «Метафизическая насмешка» – общая у Гоголя и Набокова, но последним доведена до совершенства. Даже счастье для Себастьяна Найта «лишь скоморох собственной смертности»[62].
Параллели по теме
Тема «Желание разгадать загадку жизни и смерти» является главной для всего творчества Владимира Набокова. Начав ее исследование в «Других берегах», Набоков формулирует некоторые выводы в своих поздних произведениях и оставляет тему открытой в «Лауре».
Герои Набокова дают множество определений смерти. Адам Круг считает, что «смерть – это либо мгновенное обретение совершенного знания… либо абсолютное ничто»[63], но останавливается все же на «совершенном знании». Ван Вин называет смерть «господином всех безумий»[64]. Главный герой в «Ultima Thule» понимает смерть как «утрату личности»[65]. Смерть Люсетты из «Ады» названа «более полным ассортиментом бесконечных долей одиночества»[66].
Чарльз Кинбот говорит в комментарии к поэме Шейда, что «план поэта – это изобразить в самой текстуре текста изощренную «игру», в которой он ищет ключи к жизни и смерти»[67]. Ван Вин рассуждает: «Что в смерти хуже всего?.. Во-первых, у тебя выдирают всю память. ..Вторая грань – отвратительная телесная боль, и наконец. безликое будущее, пустое и черное, вечность безвременья, парадокс, венчающий эсхатологические упражнения нашего одурманенного мозга!»[68]
Тема смерти, притом страшной, роковой смерти – быть погребенным заживо – всю жизнь тревожила Гоголя. Лейтмотивом она возникает в его произведениях. Например, в письме «Исторический живописец Иванов» он пишет: «Клянусь, бывают так трудны положенья, что их можно уподобить только положенью того человека, который находится в летаргическом сне, который видит сам, как его погребают живого, и не может даже пошевелить пальцами и подать знака, что он еще жив». Или в «Кровавом бандуристе» ощущения Пленника описывает так: «Несчастный вздрогнул. Ему казалось, что крышка гроба захлопнулась над ним, а стук бревен, заваливающих вход его, казался стуком заступа, когда страшная земля валится на последний признак существования человека, и могильно-равнодушная толпа говорит, как сквозь сон: “Его нет уже, но он был”».
Это созвучно строчкам из поэмы Шейда в романе Набокова «Бледный огонь»:
«Нить тончайшей боли,
Натягиваемая игривой смертью, ослабляемая,
Не исчезающая никогда, тянулась сквозь меня»[69].
Таким образом, можно сказать, что Гоголь не ставил себе задачу изучения загадки перехода из жизни в смерть, но наличие и возможность ужасной по форме смерти его постоянно тревожили. Набоков же гениально, в широком масштабе, исследовал этот вопрос и пришел к некоторым выводам по поводу преодоления смерти. Так что разработка этой темы – почти полностью набоковское достижение, при помощи которого Набоков и пришел к выводу о спасении в искусстве, о чем говорит и в «Подлинной жизни Себастьяна Найта», и в «Лолите».
Параллели по теме
Многие герои Набокова мечтают о бессмертии. Смуров желает, чтобы его имя мелькало в будущем после его смерти – хотя бы как призрак в разговоре посторонних людей. «Вожделею бессмертия, – хотя бы земной его тени!»[70] – восклицает Федор Константинович в письме к матери.
В поэме Шейда Набоков дает одну важную подсказку преодоления ужасающей обезличенности смерти: Шейд «подозревал, что правда о посмертной жизни известна всякому, лишь он один не знает ничего. Великий заговор книг и людей скрывает от него правду»[71].
