Вот отрывок из «Лолиты», где Гумберт воображает роспись холла гостиницы: «Будь я живописцем и случись так, что директор «Привала Зачарованных охотников» вдруг в летний денек потерял бы рассудок и поручил мне переделать по-своему фрески в ресторане его гостиницы, вот что я бы придумал (описываю лишь фрагменты): было бы озеро. Была бы живая беседка в ослепительном цвету. Были бы наблюдения натуралистов»[79] – и т. д. Помните? Похожий прием есть у Гоголя в повести «Как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем», где автор говорит: «О, если б я был живописец, я бы чудно изобразил всю прелесть ночи! Я бы изобразил, как спит весь Миргород; как неподвижно глядят на него бесчисленные звезды»[80] и т. д. Речь идет совершенно о разном, но прием очень похож.
Еще пример. «Какая ночь совершается в вышине!» – говорит рассказчик в «Мертвых душах»[81]. Сравните слова автора о детстве Цинцинната в «Приглашении на казнь»: «Как быстро наступала ночь, когда с катанья возвращались домой… Какие звезды, – какая мысль и грусть наверху, – а внизу ничего не знают»[82]. Или еще. Окончание гоголевского «Рима» очень похоже на окончание «Лолиты» Набокова. Я говорю о том фрагменте в конце книги, где Г. Г. смотрит со склона на маленький городок, слушает звуки, доносящиеся снизу, которые сплошь состоят из голосов играющих детей, и сожалеет, что голоса Лолиты нет в этом хоре[83]. Также с высоты горы наблюдает князь из отрывка «Рим»: «Но здесь князь взглянул на Рим и остановился: перед ним в чудной, сияющей панораме предстал вечный город»[84] – и т. д.
Смысловая нагрузка у этих отрывков опять же разная, но сам прием очень похож – взгляд с высоты на город.
Оба писателя уделяли большое внимание человеческой пошлости. Каждый из них старался показать ее читателю наглядно. Самый яркий, но не исключительный, пример пошлости в произведениях Набокова – это Шарлотта Гейз с ее дамскими кружками и примитивными интересами. Пример пошлости у Гоголя – чиновники в комедии «Ревизор», а также помещики и сам Чичиков в «Мертвых душах». Само значение названия «Мертвые души» получается двояким: это не только мертвые души давно ушедших из жизни крестьян, отраженные на бумаге, некоторые из которых предстают перед нами как живые, но и пошлые, неживые души живых помещиков. По-моему, слово «пошлость» у Гоголя в том же значении, что и у Набокова, – в значении «обыденность, обыкновенный, заурядный, но выдающий себя за что-то значительное».
Следующая параллель, которую нельзя упустить, говоря о Набокове и Гоголе, – это внимательное отношение к вещам. У Набокова – вещи-символы, живущие как бы своей жизнью. Мы прекрасно помним синий седан Шарлотты или Лолитины солнечные очки. Пример вещи-символа у Гоголя – это шкатулка Чичикова. Акцент на важность вещей у Гоголя ставит именно Набоков в эссе «Николай Гоголь».
«На этом не подвластном здравому смыслу заднем плане толпятся не только живые существа, но и вещи, которые призваны играть ничуть не меньшую роль, чем одушевленные лица», – пишет Набоков и приводит в пример шляпную коробку, которую городничий надевает на голову, и шкатулку Чичикова, указывая на то, что она представляет собой его душу.
Стиль Владимира Набокова – это то, что любят все читатели. Стиль Набокова – это то, что признают даже те, кто не осознает глубины основных тем его творчества. Стиль – это то, что сам Набоков считал первостепенным в литературном произведении. Но привести в пример отрывок из его книг очень трудно – придется переписать все его книги. Но, чтобы показать главную тему Набокова и красоту его стиля одновременно, я обращусь все-таки к «Другим берегам»: «Сколько раз я чуть не вывихивал
разума, стараясь высмотреть малейший луч личного среди безличной тьмы по оба предела жизни! Я готов был стать единоверцем последнего шамана, только бы не отказаться от внутреннего убеждения, что себя я не увижу в вечности лишь из-за земного времени, глухой стеной окружающего жизнь. Я забирался мыслью в серую от звезд даль – но ладонь скользила все по той же совершенно непроницаемой глади. Кажется, кроме самоубийства, я перепробовал все выходы. Я отказался от своего лица, чтобы проникнуть заурядным привидением в мир, существовавший до меня. Я мирился с унизительным соседством романисток, лепечущих о разных йогах и атлантидах. Я терпел даже отчеты о медиумистических переживаниях каких-то английских полковников индийской службы, довольно ясно помнящих свои прежние воплощения под ивами Лхассы. В поисках ключей и разгадок я рылся в своих самых ранних снах…»[85]
