Хармс и Шолохов были ровесниками, даже родились в одном году. В одном году явили себя литературному миру. Хармс, являясь творцом абсурда, создал объединение искусства, назвавшее себя реальным. Шолохов, будучи гиперреалистом, оказался в мире абсурда. Публикация «Тихого Дона» обеспечила ему персональную Голгофу, вдоль которой до сих пор стоят обуреваемые зудом пнуть мастера. С выходом очередной великой вещи, будь то «Поднятая целина» или «Судьба человека», Михаил Александрович продлевал себе этот путь! Не находя изъянов в словесности, фарисеи хотели политической определенности. Красные считали произведения недостаточно революционными. «А ты, Миша, контрик», – это «свои» после выхода третьей книги эпопеи. «Он заражен красным ядом», – сокрушалась эмиграция, при этом ставя его в один ряд с Толстым. Требовали позиции и объяснений – это все равно, что спросить у Леонардо, в чем состоит идейно-политический смысл «Тайной вечери».
А он, кстати, все сказал и во всем определился. Несмотря на постоянные намеки и даже прямые указания, нигде, ни одной строчкой не восславил Сталина. Не боялся требовать освободить безвинно арестованных. Многим спас жизни. Услышав предложение возглавить Союз писателей, отговорился под совершенно абсурдистским предлогом: «Через два часа поезд в Ростов, а у меня билеты куплены». Хармс пришел бы в восторг от такого ответа.
Будучи легендой, он неизбежно становится частью фольклора. Уже пошли гулять по стране анекдоты, часто в том же абсурдистском духе. На уроке литературы проходят «Поднятую целину». Учительница: – Зачем Макар Нагульнов учил английский язык? Отвечающий, понятно, не в теме, из класса летит подсказка – цитата из «Джентльменов удачи»: – «Посольство брать будем!» Бедолага бездумно повторяет. Учительница падает от смеха, класс в изнеможении. Двойка, естественно, не ставится, абсурда и позора вполне достаточно для аутодафе. Зато потом будет знать наизусть. Думается, умеющий пошутить создатель деда Щукаря тоже бы улыбнулся.
Сразу заявив о себе как о крупном романисте, он оставался им до конца, всего лишь сжав форму, не уменьшая при этом глубины и охвата темы. Его рассказы и повести – на самом деле микророманы, главный из которых, конечно, – «Судьба человека». Неслучайно Бондарчук мечтал его снять не меньше, чем «Войну и мир». Когда фильм вышел, родоначальник итальянского неореализма Роберто Росселлини воскликнул: «Это самое сильное, самое великое, что было снято о войне». Но через 15 лет выйдет картина «Они сражались за Родину»…
Поставив Бондарчуку условие снимать фильм только в тех местах, где происходят события этого незавершенного, а точнее, сожженного романа, Шолохов о многом «проговорился». Главный фон картины – выжженная степь, которую Дон перерезает как некая граница. Ее нельзя перейти ни физически, ни – что важнее – морально. Этим, видимо, объясняются многочисленные отказы Михаила Александровича от различных постов, должностей, настойчивых призывов перебраться в столицу. Перейти эту границу он не мог, точнее, не хотел. Оттого конечной точкой любого путешествия, в том числе за Нобелевской премией, для него была Вёшенская, он устремлялся к Дону так, как за сотни лет до него сюда устремлялись не стерпевшие крепостного права. Как и они, он обретал главное – свободу. Здесь, у Дона, в Вёшенской заканчивался абсурд и начиналась подлинная жизнь.
Но самой конечной точкой обретения этой свободы была не только Вёшенская, не только уютный и светлый дом, не парадный кабинет-приемная, где перебывала тьма народу, а – маленькая комната на третьем этаже, главное рабочее место. Такое… пространство свободы внутри свободы. Нужно было только взять перо в руку – и сюда врывались, раздвигая стены, цветущая степь, ржание лошадей, танцующее море донского ковыля, южные звездные ночи и ведомые только ему людские судьбы, сложившиеся у берегов тихого Дона. А его – ни перейти, ни оставить…
www.sholokhov.ru
