Автор нашумевшего бестселлера «Черный лебедь» Нассим Талеб для иллюстрации своей теории придумал несуществующую писательницу Татьяну Краснову, а ведь вполне мог обойтись реальным Антоном Чеховым. Антон Павлович и есть самый настоящий Черный лебедь, не только русской словесности, но и – русской действительности. Разумеется, со знаком плюс. Таганрог, соответственно, служит естественной декорацией, на фоне которой разворачивалась та пьеса жизни, которую сам главный герой, наверное, определил бы комедией, как когда-то назвал комедиями «Чайку» и «Вишневый сад», приведя публику в полное, что называется, неистовство.
Чеховских мест в Таганроге множество, самых известных, как и положено – три. Домик, где он родился, лавка «колониальных товаров» и гимназия. По этому укоренившемуся маршруту движутся туристы и поклонники, а объекты показа обустроены с любовью и изяществом, так подходящим Чехову. Must visit. Если на карте провести между ними линию, получится треугольник, острым концом опрокинутый на юго-восток. И, несмотря на всю аутентичность, в этом треугольнике, похлеще Бермудского, исчезают все логические предпосылки явления миру столь загадочного персонажа, как Чехов. Создается впечатление, что все затем произошедшее – не благодаря, а – вопреки. Словом, Черный лебедь, но уже по классике.
Для понимания чеховского феномена к этому классическому маршруту мы бы предложили еще один. В ключевые для Антона Павловича годы – 1876–1879 – когда семья уже два года как покинула лавку и перебралась в выстроенный дом на окраине, в котором и бросила его одного, чеховский «променад» шел уже по другим линиям. Часть его и сейчас стоит повторить – от сохранившегося последнего пристанища Чеховых на Елизаветинской к гимназии, от нее – на Петровскую к библиотеке и великолепному театру, из-за которого гимназист Чехов не раз сиживал в карцере, и далее по Петровской же к дому Сфаэло, где учился танцам у итальянца Вронди и где прослыл лучшим учеником. Туристы и патриоты требуют, и справедливо, глянцевого оформления чеховских мест, но жизнь будто с чеховской же иронией распоряжается иначе. Сейчас, идя этим маршрутом, ты словно «примеряешь» на себя его гимназическую «шинель», прикидывая при этом, что и в то время «пейзаж» был приблизительно таким же. Одновременно пытаешься представить, каково ему приходилось в тот не самый счастливый период его жизни.
Проделав этот путь, постепенно осознаешь, что именно здесь, в Таганроге, в эти ключевые три-четыре года, и выковалась та часть чеховской натуры, которая не вошла в хрестоматийный образ, будучи вытеснена литературой и болезнью. То есть все-таки не вопреки, а благодаря.
Подлинный талант всегда подталкивает к соразмерным ассоциациям, и перекладывая Чехова на живопись, его сравнивали с Вермеером, а на музыку – с Шопеном. Шопен, конечно, возможен, но в живописи, пожалуй, это был бы Эдуард Мане, где «Завтрак на траве» – абсолютно чеховская вещь.
При беспристрастном, не залакированном взгляде нетрудно понять, что в Чехове сошелся уникальный набор черт – интеллигентность сочеталась с решительностью, интеллект – с авантюризмом и бесшабашностью, мягкость манер – с редким стоицизмом, практичность – с тяготением ко всем радостям жизни. В этом смысле его можно смело назвать суперменом, точнее – self-made-men’ом прошлого столетия. Именно здесь лежат истоки и дерзкой поездки на Сахалин, и танцы до упаду в «дотуберкулезную» эпоху, и разбитый легион женских сердец, и невероятные гастрономические экзерсисы, которые позже он мог позволять себе только на страницах своих произведений, и солидное наследство, обеспечившее безбедную жизнь матери и сестре.
Именно поэтому – в том числе, разумеется, – Чехов так легко ложится в наш по южному темпераментный социокультурный код, именно поэтому трудно, а может, даже и невозможно представить себе какое-то другое место, в котором он мог бы родиться. В этом смысле вполне справедливо немного мещанское утверждение, что город Таганрог подарил нам Чехова, однако справедливо будет сказать, что и Чехов подарил нам этот город. То есть подарил нам нас самих, сам при этом неспешно, с неповторимой красотой и грацией – будто лебедь – уплывая вдаль…
