Графит лежал на полу, под моим боком, и именно на нем покоилась моя, еще несколько секунд назад, бешено кружившаяся голова. Тело мышекрылого пегаса лежало неподвижно, серая шерсть свалялась от крови, в то время как его крылья... Сглотнув, я едва не извергла из себя содержимое желудка, тихонько, отчаянно завопив при виде мешанины, в которую превратились его когда-то большие, кожистые крылья. Теперь это были окровавленные, бесформенные тряпки, покрытые гематомами, из которых торчали острые, желтоватые обломки костей. От моего прикосновения Графит не шевельнулся, но раздавшийся с его губ едва слышный стон заставил меня вновь разразиться долгим, отчаянным воплем в котором смешалось все – боль утраты любимого, отчаяние, желание смерти... И ликующая, безумная, приводящая на грань помешательства радость. Я нашла, я смогла, я выдержала... Переливаясь и звеня, дикий крик еще звучал в низком подвале, мечась среди цепей, запинаясь о низкую скамейку, снабженную кандалами для крыльев и ног, путаясь в шерсти грифонов, безжизненными мешками валявшихся на грязном полу, пока, наконец, не вылетел прочь, отражаясь от стен узкого, наклонного коридора и вызывая панические крики у собравшейся в зале толпы. Шум поднявшейся паники проникал даже сюда, в этот пыточный подвал, но мне было плевать – стараясь действовать как можно осторожнее, я попыталась поднять раскинувшееся тело отключившегося пегаса, чтобы как можно скорее вытащить его наружу – но тщетно. Моих невеликих сил с трудом хватило на то, чтобы перевернуть его на живот, и под аккомпанемент слабых стонов, осмотреть искалеченное тело, горестно вздрагивая и до боли стискивая зубы при виде каждого пореза, каждого ожога и каждой сломанной кости. Похоже, клювокрылые тюремщики знатно оторвались на этом «редком экземпляре», с каким-то маниакальным упорством переломав ему практически каждую косточку, порвав каждую перепонку на каждом мышином крыле, превратив их в месиво из тонкой, рваной кожицы и костей. На его ногах, возле каждого из копыт, красовались огромные рваные раны, и я затряслась от слез, когда поняла, каких же усилий стоило милому сорвать себя со свисавших на длинных цепях крюков, до сих пор перепачканных в крови и шерсти серого пегаса, за которым тянулся длинный, кровавый след. Похоже, даже в таком виде он сумел каким-то образом убить обоих мучителей, буквально разодрав их брюха и глотки своими острыми зубами – посередине комнаты застыли их желто-бежевые тела, до последнего извивашиеся в смертной муке и путающиеся ногами в собственных кишках, вздутыми петлями выпавшими из их животов. Вскочив на ноги, я принялась лихорадочно обшаривать помещение, стараясь как можно быстрее найти что-нибудь для перевязки, и вскоре, зубами, копытами и кривым, перепачканным в крови ножом яростно терзала полотняные куртки убитых грифонов, выкраивая из них длинные полоски импровизированных бинтов, прикрывших рваные раны на ногах, спине и голове любимого. Каждый раз возвращаясь к пегасу, я падала на живот и долго прислушивалась к его тихому, едва различимому дыханию, пока не убеждалась, что мне не послышались негромкие вздохи, после чего вновь принималась за дело. Перевязав и зафиксировав все, что смогла, я принялась обходить освещенный скудным светом чадящих факелов подвал, пытаясь найти хоть что-нибудь, что могло бы мне помочь вынести из этого места моего супруга, но тщетно – похоже, пленникам еще не доводилось покидать это место в обратном направлении, о чем красноречиво свидетельствовал небольшой провал колодца, плотно закрытый скрипучей крышкой, под которой шумел невидимый в темноте поток. Здоровенная дверь, для открытия которой и подошел черный ключ, оказалась очередным спуском в большую, украшенную новым, еще пахнущим сосновой смолой стеллажом, комнату, в которой я обнаружила лишь несколько сундуков, набитых различными монетами. Там были и квадратные, серебрянные таланты грифонов, и золотые эквестрийские биты, и даже какие-то украшения и прочие безделушки, вид которых заставил меня сначала улыбнуться, а затем, сползя вниз по стенке, хохотать до слез. Этот грифон
– «Милый, ты не спишь?».
– «Мммм… Уже нет, но стараюсь. Слушай, дорогая, ты точно не мой кошмар, приставленный меня пытать, а?».