– «Простите… Простите, мисс – я могу вам чем-нибудь помочь?» – раздался надо мной сочувствующий, хотя и очень испуганный голос. Приоткрыв слипшиеся от крови глаза, я увидела черноту волос, красиво спадающих с серой шейки наклонившейся ко мне земнопони. Ее темно-розовая бабочка на шее сбилась в непонятный, уже заляпанный чем-то узел, но я еще чувствовала тонкий аромат каких-то духов, исходивших от шелковой ткани, красиво переливавшейся в свете факелов и масляных фонарей – «Давайте, я помогу вам перейти вон туда? Кажется, там есть мягкое кресло…».
– «Спасибо… Не нужно» – застонав, я усилием воли постаралась поставить себя на ноги, отчаянно гримасничая и скалясь от боли – «Октавия, да? Так вот, Октавия – мне нужно найти в этом зале вазу… Или чашу… Или банку… В общем, что-то возле стены. Поможешь?».
– «Д-да, конечно-конечно» – закивала земнопони, уже через секунду, подпихивая мне под морду какой-то пузатый предмет – «Вот, держите. Вас так сильно тошнит?».
– «Окти… Где ты, мать твою, так быстро достала эту хрень?» – гулко прохрипела я в темное брюхо большого кувшина, заботливо подсунутого мне сочувственно поглаживающей мое плечо скрипачкой. Оторвав от себя заботливые лапки испуганно отшатнувшейся земнопони, я переводила недоумевающий взгляд то на нее, то на тонкостенный кувшин, пока, наконец, не догадалась бросить взгляд вдоль стен, на стоявшие там… – «О богини! Да какого ж конского хуя?!».
– «П-простите, я не знала, что вам нужна какая-то особенная ваза или чашка, поэтому… Простите…» – сжавшись, отступила от меня Октавия, испуганная моим яростным криком. Сев на попу, я в отчаянии обозревала длинные ряды столиков, пьедесталов и постаментов, украшавших стены, и на каждом их, на каждой деревянной и каменной столешнице, красовались вазы, кувшины и кубки, заботливо расставленные там, словно предметы искусства. Может, так оно и было, но в тот момент мной владело лишь отчаяние, густо замешанное на яростной обиде от такого, по моему мнению, испытания, подкинутого мне судьбой. Словно и забыв, как я собиралась умереть вместе с любимым, я горько сетовала на судьбу, бредя вдоль стен и сбрасывая с постаментов расставленные там вазы, кубки и прочую фарфоровую, золотую и серебряную посуду, придирчиво разглядывая стены в поисках скважины для ключа. Испуганно глядящие на меня пони пытались было протестовать при виде такого вопиющего, по их мнению, акта вандализма, но мне хватило всего лишь одного взгляда налитыми кровью глазами, чтобы тонкие, возвышенные души музыкантов, громче всех пищащих от робкого возмущения, заткнулись и быстро уяснили себе, что в мире есть кое-что намного более страшное, чем разлетающиеся осколки и черепки.
– «Мисс… Простите что я вам… Просто…».
– «Да, Октавия?» – Двери не было. Привалившись к стене, я откинула голову назад, закрыв глаза и горестно сетуя на саму себя, столь глупо поддавшуюся первому порыву, и поверившую лживой, но уже такой мертвой, пернатой мрази.
– «Я не знаю, почему вы хотите разбить их все… А те, что на верху, вы тоже хотите сбросить вниз? Просто тут есть маленькие жеребята, а разлетающиеся осколки могут…».
– «Тави, ты гений. Ты просто гений!» – со стоном и скрипами поднявшись, я протолкалась в центр зала, обозревая возвышавшиеся вокруг нас стены, мрачная, готическая архитектура которых нарушалась фривольным поясом плоской, украшенной какими-то фресками стены, в нишах которого стояло множество чаш, блестевших на нас позолоченными боками.
Ничего.