– «Лу тоже в курсе. Сейчас она спит, и я запрещаю тебе ее будить» – покачав головой, Селестия отвлеклась от кипы бумаг, которую она тасовала своей магией, как шулер тасует старые, потрепанные карты, узнавая каждую из них, лишь проведя по ее рубашке подушечками пальцев. Исписанные листы мелькали быстрее, чем я успевала прочесть их название, просвечивающее через желтоватую гербовую бумагу, и исчезали в одной из двух папок, лежащих перед старшей из двух царственных сестер. Погрузившись в работу, Селестия даже не подняла на меня глаз, но почему-то я была уверена, что она видит меня насквозь, от сердито прижатых к голове ушей до самого кончика злобно хлещущего по моим бокам хвоста, под которым уже становилось тепло и неуютно от распирающего меня желания вновь навестить комнату для кобыл.
В третий раз за два часа.
Вернувшись из грифоньего лагеря довольной, как слон, я вознамерилась тут же, несмотря на поздний час, ворваться к принцессе с торжественным докладом, но стоявшие на часах гвардейцы почему-то никак не желали проникаться важностью момента, и лишь вмешательство Медоу позволило мне провести ночь на свободе, а не в одной из гостеприимных камер дворцовых казарм. Он же, до обидного легко скрутив мою кусающуюся и брыкающуюся тушку, всыпал мне по первое число, «за позорящий высокое звание примипила вид и подозрительный запах», как выразился этот негодяй, и к прибытию Графита я уже сидела в одной из комнат казарм Ночной Стражи, размазывая по мордасам сопли и слезы от столь несправедливого, по моему мнению, обращению с величайшей героиней, спасшей от позорной смерти и глумления, бесценный шашлык. Выслушав мой сбивчивый рассказ, милый лишь покачал головой… А затем, зажав под мышкой мой брыкающийся круп, всыпал еще, окончательно убедив меня в полной и бесповоротной гибели мироздания. Ночь мне пришлось провести спеленатой, словно младенец, и само собой, поутру, когда я смогла хоть как-то разогнуть притянутые к подбородку и бокам ноги, моих мучителей и след простыл, так что на доклад к Ее Высочеству я пришла не выспавшейся, не кормленной и злой, как стая собак.
– «Но почемуууу?!» – кажется, этот крик души пронял даже привычную ко всему, тысячелетнюю богиню, и отложив бумаги в сторону, принцесса внимательно и как-то недоуменно посмотрела на меня, привычно прикрыв левый глаз локоном роскошной гривы.
– «Почему?» – поднявшись, она с удовольствием скинула казавшиеся довольно тяжелыми накопытники и улыбаясь, прошествовала по ковру, по-видимому, наслаждаясь ощущением, с которым ворс мягко щекотал ее копыта, пока не остановилась прямо напротив меня, вновь, как в былые времена, вызывая у меня волну неконтролируемой паники своей, нависающей надо мной, фигурой – «Ну-ка, кто это у нас тут, а?».
– «Эй, я уже взрослая кобыла, и… Эй, я… Хи-хи-хи-хи… Эй, да хватит уже!» – я не смогла сдержать смех, когда прижавшаяся ухом к моему боку принцесса опустила копыто и мягко пощекотала мой, потерявший былую подтянутость, живот – «Это не аргумент!».
– «Ты так считаешь?» – как-то грустно улыбнулась Солнечная Принцесса, проводя копытом по моей спине, отчего по ней тотчас же пронесся рой колючих мурашек. – «Ты словно просишь у меня конфету, которую я отказываюсь тебе давать из-за того, что скоро обед, а после него – полуденный отдых. А ведь ты, ни много ни мало, требуешь отпустить тебя в поход, из которого можно и не вернуться!».
– «Точно! А еще из него могут не вернуться и те, кто уже находится в пути. Например, Вайт Шилд или большая часть моего Легиона. Ведь так?».
– «Они не ждут жеребят, Скраппи. И поверь, я прекрасно понимаю, что как хорошая правительница, я должна была бы отпустить тебя с ними, но…» – нахмурившись, принцесса словно боролась сама с собой, однако сегодня я была настроена не слишком-то дружелюбно, поэтому не поверила в это представление – «Но есть определенные причины, по которым я не могу отпустить тебя в этот поход. Поверь, ты не завоюешь любовь и доверие пони, если подвергнешь опасности себя и своего, еще не рожденного, жеребенка, принеся с собой запахи крови и пожаров».
– «Но вы… То есть,
– «Вот именно – на смерть!» – вскинув на меня потемневшие глаза, глухо проговорила Селестия с удивившими меня нотками горечи и страха – «Именно поэтому я запрещаю тебе уходить в этот поход, Скраппи. Ты поняла меня? Я
