И на экранах ожила история общей борьбы. Воздушные бои. «Яки» с красными звездами и истребители «Нормандии-Неман» в едином строю, рассекающие облака. Крупно — усталое, но озорное лицо французского летчика, машущего советскому товарищу. Партизанская борьба. Теневые фигуры на улицах Парижа, взрывы мостов, ярость и отвага в глазах бойцов Сопротивления. Танковые сражения. Лавина советских Т-34, несущаяся по снежным равнинам, и тут же — французские танкисты, сражающиеся в Арденнах.
Музыка нарастала. К роялю присоединились скрипки — их выхватил свет, смычки взмывали, как клинки. Потом вступили виолончели — их глубокий, суровый голос был голосом земли, принимающей павших. И вот уже гремит весь оркестр, и мощный хор обрушивается на толпу не звуком, а самой Силой.
Музыка больше не звучала — она жила. Она поднималась от сцены, простиралась над ошеломленным Марсовым полем, как сияющая звуковая арка, ударялась о каменные груди Военной школы и Дома инвалидов и уходила в самое сердце ночного неба, к звездам, чтобы рассказать и им историю человеческого мужества.
В VIP-ложе: Шарль де Голль сидел неподвижно, как изваяние. Его знаменитый профиль был обращен к экрану, где шли кадры с его собственным триумфальным входом в освобожденный Париж. Из-под нависших век скатилась скупая, соленая слеза генерала. Он не смахнул ее. Леонид Брежнев сидел, откинувшись на спинку кресла, его лицо было красно от сдерживаемых эмоций. Он сжал кулак и тихо, в такт музыке, бил им себе по колену, беззвучно шепча: «Наши... Это все наши ребята...»
За кулисами: Великие артисты забыли о своем статусе. Магомаев стоял, заложив руки за спину, его гордая голова была высоко поднята, а в глазах стояли слезы. Высоцкий прислонился лбом к косяку, его плечи слегка вздрагивали — он проживал каждую ноту, каждый кадр, как свою личную боль. Бернес курил, зажмурившись, и дым выходил у него неровными струйками. Хиль и Святозарова стояли, обнявшись, как дети, не скрывая потока эмоций.
А музыка летела ввысь, победоносная, трагическая и прекрасная. Она была памятником. Высеченным не в камне, а в самом воздухе, в сердце каждого, кто ее слышал. Она была клятвой. Клятвой помнить.
Когда смолк последний, титанический аккорд, и грохот аплодисментов начал стихать, наступила не тишина, а нечто иное. Воздух над Марсовым полем звенел. Звенел от только что отзвучавшей мощи, от испарений тысяч слез, от выдохнутых одновременно облегчения и восторга. Это был густой, напоенный эмоциями туман, в котором медленно тонули огни Эйфелевой башни.
За тяжелым бархатным занавесом, в полумгле закулисья, царила сюрреалистичная картина. Здесь пахло потом, нагретым металлом софитов и озоном от перегретой аппаратуры. Техники и ассистенты застыли на своих местах, словно статуи, не решаясь нарушить возникшую хрупкую границу между только что пережитым чудом и возвращением в реальность.
Александр Семенов стоял спиной к этой суете, в узком проходе между декорациями. Он оперся лбом о прохладную, шершавую кирпичную стену. Его плечи тяжело вздымались, будто он только что вынырнул из пучины и не мог наглотаться воздуха. Все тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью — не от страха, а от колоссальной затраты души, от катарсиса, который выжег его изнутри. В ушах все еще стоял оглушительный гул толпы, смешанный с эхом последних нот «Victory». Он чувствовал себя пустой, выскобленной скорлупой, из которого выпили все содержимое.
Вдруг на его плечо легла тяжелая, твердая ладонь. Он не обернулся — узнал по энергии, по самому прикосновению.
— Ну, Сашок, — прозвучал его надтреснутый, будто прокуренный, шепот Марка Бернеса. — Ты сегодня не пел. Ты... командовал парадом. Парадом наших душ.
Бернес не стал ничего добавлять. Он просто постоял так, его молчаливое присутствие было весомее любых слов. Потом хлопнул Сашу по плечу — коротко, по-мужски, с безмерной нежностью и уважением — и растворился в темноте.
Следом, как тень, возник Высоцкий. Он был бледен, глаза горели лихорадочным блеском.
— Вот это, понимаешь, работа... — просипел он, сжимая руку Саши так, что кости хрустнули. — Это не... Это... это на излом, на разрыв аорты. Черт возьми, Семенов. Я аж вспомнил, как пацаном дрался. Спасибо.
Он резко кивнул, словно сдерживая накатившуюся волну эмоций, и так же быстро скрылся, закуривая уже на ходу.
К нему подошла Евгения Святозарова. Она не сказала ни слова. Просто обняла его, прижалась мокрым от слез лицом к его груди и простояла так несколько бесконечных мгновений, слушая его бешеный сердечный ритм. Ее тепло стало первым островком реальности в море опустошения.
Но самой пронзительной была встреча с Муслимом Магомаевым. Могучий, всегда уверенный в себе певец подошел медленно, с почти благоговейным выражением на красивом лице. В его глазах стояли непрошеные слезы.
— Александр... — начал он и запнулся, с трудом подбирая слова. — Я... я всегда считал, что искусство — это о прекрасном. О полете. А сегодня... сегодня ты показал, что оно может быть о правде. Спасибо, что позволил мне быть частью этого.
