Я остановилась и огляделась, когда поняла, что уже довольно долго иду неизвестно куда. Улица была мне незнакома – сегодня я точно по ней не ходила, а значит, она не могла привести меня на вокзал Фурано. Я потянулась к сумочке, собираясь вытащить спасительный смартфон, и тут мне на глаза попался самодельный указатель с надписью «Старое кладбище Фурано», висевший в створе узкой дорожки, проложенной между оградой из цепей и задами многоэтажек. Я перешла улицу и зашагала мимо гудящих трансформаторов, хозяйственных дворов, маленьких садиков и старого разбитого фонтана в центре крошечной площади с потрескавшейся брусчаткой.
Кладбище заросло травой и кустарником, увитым лианами, желтые головки одуванчиков высовывались между камней. Покосившиеся, покрытые мхом квадратные надгробия торчали из осевших холмиков земли.
В ограде из цепей обнаружился перекрываемый воротами, ныне распахнутыми, проход. Небольшая табличка над ним гласила «1868–1975». Это старое заброшенное кладбище, укрытое от чужих глаз в глухом переулке, действовало в те годы, когда были живы мои родители. Несомненно, я бывала здесь девочкой, но то, что видела теперь, разительно отличалось от деревенского некрополя тех давних лет.
Может, здесь захоронен прах моих родителей?
И я принялась методично обследовать кладбище, раздвигая траву и ветви кустов и читая все надписи на изъеденных временем камнях. Первым я нашла надгробие Кито. Он умер в 1947 году. Я замерла перед камнем, вспоминая высокого, полного сил мужественного оружейника. Когда я видела его в последний раз, мне и в голову не могло прийти, что он когда-нибудь умрет.
Тоска охватила меня, когда я проходила мимо надгробия матери Тоши. Она была тихой, скромной женщиной, по словам Кито, горячо любившей мужа-оружейника, застенчивой домоседкой. Мне не довелось познакомиться с ней поближе. Она умерла через год после Кито.
С затаенной болью подошла я к следующему надгробию, но на нем значилось чье-то незнакомое имя, оно не принадлежало Тоши. Я двинулась дальше, стараясь как-то приготовиться, чтобы устоять под бурей чувств, которая непременно накроет меня, когда я увижу имя моей любви на заросшем мхом камне. Но я читала чужие имела – кого-то мне так и не удалось вспомнить, чей-то облик всплыл в памяти. Вот пекарь, он много смеялся и постоянно курил перед своей лавкой. Рядом с ним покоился бедняга, у которого не было зубов – его лицо ввалилось внутрь, и деревенские дети постоянно над ним потешались. А вот женщина, которая день за днем сидела у окна и наблюдала за тем, что происходит на улице, но никогда не покидала свой двор, а посылала дочь выполнять ее поручения. Мне она казалась старухой.
Я чувствовала себя относительно спокойно и уверенно, только это был самообман – я просто изо всех сил сдерживала бесконечную печаль, которая захлестнула меня, едва я увидела надгробие мамы. Я прочла выгравированную надпись «Батья Сусуму», узнала, что она умерла всего через три года после моего исчезновения, и зарыдала. Горячие слезы потекли по моим щекам. Я прижала ладонь к камню, к ее имени. Почему она умерла такой молодой? О, я знала это настолько же ясно, как и то, что солнце встает на востоке, – моя дорогая мама не пережила моего исчезновения. Рассказала ли ей что-нибудь Аими? Пыталась ли сестра отыскать меня и спасти? Или она просто вычеркнула меня из жизни и вышла замуж за Тоши, стала ему приносящей удачу женой, чего я никогда не могла сделать?
– О, мама, – прошептала я. – Мне так жаль. По своей воле я никогда не покинула бы тебя. – Слезы текли из моих глаз, а птицы беспечно щебетали, бабочки и пчелы кружили над зарослями цветущих сорняков. Миру не было никакого дела до моей боли.
Я повернула голову и, хотя глаза отказывались фокусироваться, на табличке, прикрепленной к надгробию, прочла имя отца. Он умер в 1949 году, что объясняло, почему камень выглядит недавно вытесанным. Я оплакивала и его, доброго человека, который делал все возможное, чтобы обеспечить нам с Аими хорошую жизнь. Сестра, конечно, не покоится на этом кладбище – если никто не осмелился поднять на нее руку, она до сих пор жива и, наверное, давно покинула Японию. В наши дни путешествовать легче легкого, а Аими, как все
Я стояла на коленях перед надгробными камнями родителей, и рыдания сотрясали мои плечи. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой.
– Лучше отпустить то, что осталось позади, – прозвучал глубокий голос у меня за спиной, – и стремиться к тому, что впереди.
Я всхлипнула, поднялась на ноги и развернулась, вытирая слезы, чтобы хоть что-то видеть – тот, кто обратился ко мне, говорил на диалекте, который я сама использовала в детстве.
