Что-то еще произошло за те сутки, которые он забыл, что-то такое, из-за чего исчезло ружье. Дэш выбрался из сарая, отряхиваясь от пыли, и осмотрел двор еще раз. Если бы он прятал оружие, куда бы он мог его запихнуть?
На поляну, окруженную колючим кизилом, Дэш выбрался почти через час — едва нашел место без сопровождения Кэпа. Теперь из всех четырех могил торчали палки-крестовины, тянулись к небу почти одинаковые символы памяти о тех, кто больше не с нами. На четвертой и ожерелье из ракушек нашлось, еще влажные внутри раковины пахли илом. Видимо, Фиби сделала совсем недавно. Никакого ружья тут, конечно, не было. Глупая мысль, что оно окажется здесь. Не на земле же валяется, в конце-то концов.
Дэш сел на примятую траву рядом с могилой Кэпа, поправил криво висящее ожерелье и вздохнул. Не надо было отпускать его от себя в тот день, не надо было вообще ходить в лес. И чего ему приспичило? Если бы остался у дома, то заметил бы бродягу раньше, и вместе с псом они бы легко одолели безоружного наркошу. Сидел бы Кэп сейчас рядом. И ружье не пропало бы.
Не мог он потерять ружье! Такого идиотизма он никогда бы не допустил! Видимо, спрятал его в те самые сутки, которые пропали из памяти из-за русалки. Или, может быть, его кто-нибудь забрал. Кто? Шериф? Чертова стерва! Фиби? Ей-то оно зачем? Дэш ругал себя последними словами. Начал с балбеса и растяпы, словечек, которыми его обычно обзывала Розали, а потом взялся за тяжелую артиллерию авторства Эштон. Там был такой колоритный набор, что некоторые слова даже про себя произносить было неловко, не то что вслух.
Приближение Фиби Дэш ощутил даже раньше, чем подбежавший рысенок ткнулся ему в колено, потому что уловил легкий шорох приминаемой травы и шуршание отодвигаемых веток, и эти звуки тоже гармонично вплетались в музыку леса — сюиту шелеста и трелей.
Фиби молча уселась рядом. С ее волос капала вода, а мокрая футболка облепила тело, подчеркнула талию и выделила грудь. Дэш изо всех сил старался не пялиться на ее соски, усиленно размышляя о ружье. Нет, определенно в его пропаже виноват он сам, если бы шериф его забрала, то обязана была бы сказать, иначе это настоящая кража.
Фиби подтянула колени к подбородку, обхватила их руками и замерла. До Дэша донесся ее тихий вздох. Они посидели в тишине, слушая лес, а Дэш размышлял, как русалка умудряется ходить по земле босиком и не ранить ноги.
— Верни мне… — он кашлянул, чтобы избавиться от хрипотцы в голосе, — … воспоминания о потерянном дне.
Фиби будто вышла из оцепенения, коротко пожала плечами, качнула головой.
— Ты сам предпочел забыть. Я забрала только боль.
— Хорошо, тогда верни боль.
Она вскинула удивленный взгляд, словно он предложил слетать до луны и обратно.
— Ее больше нет.
— Что это значит? Где она?
— Растворилась.
— В воде?
— В воде. В небе. В деревьях. Во всем. — Фиби раскинула руки, будто обнимая мир и демонстрируя это «всё». Жест получился настолько изящный, что Дэш невольно засмотрелся, и не только на это. Фиби излучала какой-то необъяснимый вид энергии, что-то яростное и сексуальное, пугающее и притягивающее одновременно.
Ее объяснений Дэш определенно не понимал, но очень старался. Какая-то ерунда выходила. Она, получается, вообще не причастна к его амнезии?
Рысенок подбежал к ее вытянутой руке, ткнулся мордочкой в ладошку и лизнул. Фиби схватила его в охапку и прижала к животу. Котенок размером почти с половину нее радостно заурчал и извернулся животом кверху.
— Погоди, ты же говорила, что можешь вернуть память братьям Памми, и они вспомнят, что вовсе не стреляли на моей земле. А мне мои чувства вернуть не можешь? Как так?
— Потому что это совершенно разные вещи! — возмутилась Фиби. — Братьев Памми я попросила, они и забыли. Захочу — попрошу обратно. Ты забыл сам, я ни при чем, что тут непонятного? А боль просто растворилась. Я же не могу носить ее в себе!
— В себе? Ага! То есть…
— Почему тебе не нравится Энори? — спросила Фиби, щекоча рысенку живот. Тот млел и мурлыкал.
— Энори?
— Скажи же, она классная? — Фиби чесала мягкий живот и теребила довольную морду. — Какая ты красивая, просто суперкошка, такая милаха…
Ее пальцы прошлись по пасти всего в нескольких сантиметрах от клыков, и кошка позволяла ей так с собой обращаться, казалось, она улыбается, прикрыв глаза. Руки у Фиби были загорелые, с тонкими пальцами, они играли шерстью, то зарываясь глубоко в светлую подпушку, то снова выныривали, обнимали и гладили. Рысь явно была безоговорочно счастлива, доверчиво млея в ее руках, подставляя то один пестрый бок, то другой.
— Самая лучшая, правда? — Фиби потеребила рысенка за ушами, та чихнула и замурлыкала громче. — Только посмотри, какие у нее усы. Какие у тебя усы! А какие уши! А глазищи!.. Скажи, она красивая?
Фиби подняла требовательный взгляд. Сейчас, с мокрыми волосами, она снова напоминала кошку: высокие скулы и чуть раскосые серо-голубые глаза придавали ей сходство с пумой, с непредсказуемой и завораживающей хищницей. Кошек нельзя приручить, они гуляют сами по себе.
