— Давай решим вот что. Пусть пройдет еще какое‑то время. Ты все больше будешь входить в работу — а ее много, и скоро будет еще больше. Джанет будет подрастать и, уверяю тебя, все больше привязывать тебя к себе, хотя бы тем, что станет осмысленней… Твоя любовь к Мэтью начнет становиться не такой болезненной, а потому менее болезненными станут и твои мысли, и твои чувства, и твои желания. Я слишком долго видел в тебе сначала возлюбленную друга, потом — сломленного горем человека, а потом, прости, просто искаженное беременностью, невозбуждающее женское тело. Молчи. Я только хочу сказать, что и это все уйдет — а я буду очень стараться, чтобы это ушло скорее — и тогда… Тогда все еще может быть хорошо, поверь мне. Нам обоим надо просто набраться терпения, малышка. Набраться терпения и любить Джанет.
Стив не стал даже обнимать жену. Он только пытливо и ласково посмотрел в ее потемневшие от подступивших слез золотисто‑карие глаза и вернулся назад в детскую.
Джанет спала, разбросав ручки и ножки в веселом махровом комбинезончике, и Стив точно так же растянулся на ковре рядом с кроваткой.
Все лето простояла изнуряющая жара, и лишь к октябрю стало можно обходиться без кондиционеров. Каждый вечер Стив, когда бы он ни возвращался со студии, брал Джанет с Диной и увозил их куда‑нибудь на побережье, чаще всего в Лейквуд. Может быть, подсознательно им двигал тот факт, что там когда‑то жил Мэт, а может быть, весь этот изрезанный бухточками берег был и вправду очень привлекателен. И няне, и девочке нравились такие поездки: Дина брала с собой учебники и, уйдя за невысокие холмы, зубрила там свою анатомию, а Джанет оставалась в полном распоряжении Стива, который, в отличие от жены, не искал в ней сходства с погибшим другом, а просто возился, укачивал, целовал и любил. Ребенок был действительно прелестный, с ярко‑синими глазами и золотом волос, обещавшим с возрастом перейти в благородный венецианский оттенок. Малышка приседала, хватаясь за большие пальцы Стива, и даже пыталась подпрыгнуть, и он тоже начинал чувствовать себя мальчишкой, которому хочется прыгать и носиться с индейскими воплями по пустынному пляжу. И уже не раз он сожалел о том, что не завел себе такую замечательную игрушку еще лет пятнадцать назад.
Пат никогда не ездила с ними. Она вставала рано, приходила домой поздно и бывала очень недовольна, когда Стив задерживался с девочками, поскольку у нее всегда было немало вопросов по программам, ответить на которые мог только он. И часто они вдвоем сидели в каминной далеко заполночь, обсуждая авторов, страны и репертуар. Тогда лицо Пат оживлялось, глаза блестели и темнели розовые нежные губы.
— Ведь кантри отражает самые лучшие, самые человечные черты американской культуры — эти необъятные просторы провинций, эти простые отзывчивые люди, эти города, принимающие всех и вся. Любовь, работа, семья, то есть, — Пат опустила глаза, — то, что близко и необходимо каждому.
Но Стива интересовала, скорей, коммерческая сторона проекта, и потому он не поддерживал такого рода разговоры; его душа давно осталась на Поп‑фестивале в Монтерее. И Пат снова сникала, уходя в цифры и выкладки.
Миссис Кроули вела дом, как опытный лоцман, и Пат не оставалось в нем места. Настоящим ее домом стал телецентр, с его ссорами, привязанностями, интригами, иерархией отношений и, несмотря ни на что, обшей радостью по поводу любого успеха. Пат перебралась в новый, более просторный кабинет, куда влезли не только несколько мягких кресел для постоянно приходивших людей, но и низкий столик с диковинкой — огромным сверкающим русским самоваром, который подарил Стиву какой‑то прорвавшийся в Штаты горячий поклонник «Битлз» из Советского Союза. Чувствуя усталость, Пат всегда подходила к самовару и смотрелась в его пузатые никелированные бока, а он отвечал ей непередаваемо смешными физиономиями.
Перед первым же прямым эфиром Пат остригла свои мягкие каштановые волосы, сделав ультрамодный «сессон» и отказалась вести «Шапку» в традиционных национальных нарядах. Она долго воевала с Уэлчем за элегантно‑строгий современный костюм и, в конце концов, добилась своего. К ее мнению стала прислушиваться даже Брикси, для которой никогда не было никаких авторитетов. Иногда они вели обозрение на пару, строя передачу по контрасту томной сексапильной Шерс, комментировавшей песни жестко и придирчиво, — и строгой подтянутой Фоулбарт (для работы Пат оставила себе девичью фамилию), всячески поддерживающей молодых певцов. Правда, после записи первая обычно сидела в кафе с кем‑нибудь из только что размазанных ею по стенке, а вторая запиралась в своем кабинете, разбирая свои и чужие ошибки и успехи.
