Сеялся мелкий дождь, широкую реку накрыл легкий туман. Порт весь дымился, столько здесь собралось пароходов.
Капризная лондонская погода быстро изменилась. Начало жарить солнце.
Легче всего дышалось в Гайд-парке. Здесь было тенисто, а от больших прудов веяло прохладой.
Навстречу по желтой песчаной дорожке гарцевали на породистых лошадях две элегантные дамы в костюмах амазонок, сопровождаемые молодым жокеем. На скамейках сидели влюбленные, они целовались и томно вздыхали, не обращая внимания на окружающих. Длинноволосые битники, грязные, ободранные и босые, слонялись по парку, с презрением взирая на мир.
Виталий Петрович и Фрол свернули к железной решетке парка, которая по воскресеньям завешивалась тысячами картин начинающих художников. Цены на картины здесь низкие, но покупатели находятся все-таки редко. Степанов сплюнул, когда при них был куплен абстракционистский шедевр — автомобильные части, прибитые к доске и выкрашенные в черный цвет. А молодой бородатый художник-продавец прыгал от счастья, обнимая и целуя свою чахоточную подружку.
На вытоптанной лужайке выступали ораторы. Священник в черной сутане взгромоздился на раскладной стул и призывал жить по Христовым законам. Вначале его слушали, но вскоре он остался один: его аудитория перекочевала к пожилой ораторше из «Армии спасения». Эта ораторша привела с собой бродячих музыкантов и с их помощью набирала слушателей.
— Добрый вечер, господа! — услышал Степанов.
Обернувшись, он увидел Бастида. Тот был в элегантном белом шерстяном костюме. В руке держал трость с массивным серебряным набалдашником.
Степанов и Фрол слегка поклонились. Бастид приподнял шляпу и приветливо улыбнулся.
— Понравился вам Лондон? Это, конечно, не Париж, но здесь тоже есть свои прелести. Например, этот парк… Здесь, между прочим, полная свобода слова: ругай кого хочешь. Кроме особ королевской фамилии! Пойдемте! — Бастид решительно потащил их под руки к двум опрокинутым вверх дном бочкам.
К одной из бочек был прибит флажок с черной свастикой, и молодой парень в полувоенном мундире, стоя на бочке, что-то истерически кричал, часто вытягивая вперед прямую руку. Ему зааплодировали стоящие рядом парни. На другой бочке седовласый горбун помахивал трехцветным царским флагом и, прошамкав по-русски: «НТС провозглашает — наш солидаризм есть идея общественного и государственного строя, основанного на осознанной солидарности…» — умолк и беспомощно огляделся по сторонам. Слушателей у него не было, подошедший Бастид подал руку, помог спуститься с бочки.
— Ваши соотечественники! — сказал Бастид, указывая на Степанова и Фрола.
Но горбун, вероятно, был глух: не взглянул на них, сказал «мерси» и, свернув полотнище знамени, поплелся к выходу.
— Этот парк — самый свободный на земном шаре! — сказал Бастид и, казалось бы, с недоступной для его фигуры легкостью взобрался на бочку. — Долой англо-франко-американский империализм! Да здравствует Советская власть во всем мире! — громко прокричал он и бросил победоносный взгляд на своих опешивших спутников. Потом снял шляпу и пискливым голосом завыл: — «Боже, царя храни!..» — Не допев царского гимна, он по-французски спел куплет из «Интернационала»…
Его вокальное выступление оказалось таким потешным, что Степанов с Фролом захохотали.
— Что вы на это скажете? — спросил польщенный Бастид, спрыгнув, как мячик, на землю.
— Сдаемся! Доказали! — подняв руки, ответил Фрол.
Бастид внезапно стал хмурым, взял под руку Степанова, и они направились к синевшему пруду, оставив Фрола щелкать фотоаппаратом.
— Вчера я подал в отставку с поста президента европейского филиала нашей фирмы, — мрачно сказал Бастид.
— Что так? — удивился Степанов.
Бастид помолчал. Степанов видел, что ему тяжело говорить о причине своей отставки, и больше вопросов не задавал.
Они сели на скамейку под старым ветвистым дубом, Бастид угостил Степанова сигарой и после этого заговорил:
— Смит получает из моей кассы в два раза меньше меня, но тратит значительно больше. Понимаете, я не могу заниматься делами, весьма далекими от коммерции, не хочу, чтобы мой сон когда-нибудь стал явью. Уезжаю к семье, в Вену, — там меня пригласили в университет. До свидания, может, еще и встретимся. Я рад знакомству. — Поднявшись, он зашагал к выходу.
Рано утром красный автобус мчал делегатов конгресса по новой автостраде. Рядом с Виталием Петровичем мерно покачивался Фрол. Степанов не отрываясь смотрел в окно: за стеклом проплывал уже долгое время однотипный пейзаж — тенистые рощи и дубравы, скошенные луга и подстриженные зеленые газоны, среди которых то тут, то там краснели двухэтажные каменные домики.
Виталий Петрович усмехнулся, вспоминая последнее заседание: гости долго и очень скучно благодарили организаторов конгресса, а те рассыпались в любезностях по адресу гостей.
Автобус уже катил по улицам Оксфорда. Мелькали старинные здания причудливой архитектуры.
— Мертоновский колледж. Колледж Магдалины, — объяснял в микрофон шофер.
