Так и было на самом деле, а доказательством служило множество участливых расспросов и добрых предложений помимо тех, что исходили от мистера Фаркуара. Простые люди (отзывчивые ко всем человеческим горестям) жалели молодую вдову, чей единственный ребенок лежал едва ли не при смерти. Каждый приносил что мог: свежее яйцо, даже если у самих яиц было мало, несколько спелых груш, созревших у солнечной стены убогой хижины, при том что фрукты считались источником дохода. Некоторые просто заходили, чтобы справиться о здоровье, а одна старая больная женщина, с трудом доковыляв до часовни, помолилась и попросила Господа сохранить ребенка: слабое сердце исполнилось сочувствия и воспоминаний о том, как много лет назад жизнь покинула ее дитя – теперь ангела на небесах, казавшихся одинокой старухе родным домом.
Когда Леонард выздоровел, Руфь обошла всех доброжелателей и сердечно поблагодарила, а в хижине старой женщины долго сидела возле очага и слушала скупой, но трогательный рассказ о том, как заболел и умер ее малыш. По щекам Руфи катились слезы, однако щеки хозяйки оставались сухими: свои слезы она давно выплакала, и теперь смиренно и терпеливо ждала прихода смерти. После этой беседы Руфь привязалась к старухе, и они стали подругами, а мистер Фаркуар оказался включенным в общую благодарность, которую Руфь испытывала ко всем, кто по-доброму отнесся к ее мальчику.
После волнений и бурь осени зима прошла в глубоком покое, однако время от времени мгновенный страх заставлял Руфь вздрогнуть. Суровые осенние ветры безжалостно разметали выросшие на развалинах прошлого цветы и травы, показав, что любые поступки, даже глубоко сокрытые, имеют бесконечные последствия. При каждом случайном упоминании имени мистера Донна ей становилось страшно и едва ли не плохо. Никто из окружающих этого не замечал, однако сама Руфь с болью ощущала остановку сердца и жалела, что не может предотвратить сбой с помощью власти над чувствами. Конечно, она ни разу не напомнила о том, что настоящее имя члена парламента – Беллингем, и ни словом не обмолвилась о встрече на берегу. Глубокий стыд заставлял молчать обо всем, что происходило до рождения Леонарда. А после этого знаменательного события, словно обретя самоуважение, она начала при необходимости говорить почти по-детски открыто обо всех текущих событиях, вот только не желала упоминать о жутком призраке прошлого, время от времени восстававшем из могилы. Постоянная угроза, что призрак свободно расхаживает по свету и может в любой момент появиться, заставляла жить в неизбывном страхе. Руфь трепетала при мысли о прошлой реальности, но еще преданнее, чем прежде, надеялась на помощь всемогущего Господа – скалу в голой пустыне, где, кроме нее, ничто не давало тени.
Осень и зима с суровой погодой и темными низкими небесами вселяли в Джемайму меньше печали и чувства одиночества. Она слишком поздно обнаружила, что так долго считала мистера Фаркуара своей собственностью, что сердце отказалось бы принять потерю, если бы разум изо дня в день и час от часу не сталкивался с болезненной, но убедительной реальностью. Теперь джентльмен разговаривал с мисс Брэдшо исключительно из вежливости, больше никогда не выслушивал ее возражения и не пытался терпеливо доказать правоту своих взглядов, не использовал привычные маленькие хитрости (так нежно вспоминаемые теперь, когда они сохранились только в памяти), чтобы вывести ее из дурного настроения. А ведь теперь дурное настроение стало едва ли не обычным! Часто Джемайма проявляла угрюмое равнодушие к чувствам других – не от душевной черствости, а просто потому, что сердце окаменело и утратило способность к сочувствию. Потом, ночью, когда никто не видел, она безжалостно себя корила. Со странным, извращенным упрямством бедняжка хотела видеть и слышать только то, что подтверждало желание мистера Фаркуара жениться на миссис Денбай. С болезненным любопытством она изо дня в день стремилась узнать что-то новое об их отношениях, частично из-за того, что мучительные известия спасали сердце от мертвого равнодушия к окружающему миру.
