Руфи казалось, что потеря сына станет справедливым наказанием за равнодушие к нему: к жизни и смерти, к земному и божественному, за то равнодушие, в которое позволила себе впасть после разговора с мистером Донном. Она не понимала, что подобное изнеможение – естественное последствие чрезмерного возбуждения и непосильного напряжения чувств. Единственное облегчение Руфь находила в уходе за сыном. Она испытывала почти животную ревность, если кто-то вставал между ней и ребенком. Мистер Бенсон замечал эту ревнивую подозрительность, хотя объяснения не находил. И все же ему удавалось сдерживать навязчивую доброту и заботу сестры, так что оба терпеливо и спокойно обеспечивали Руфь всем необходимым, давая возможность неотлучно находиться возле сына. Но когда мальчик пошел на поправку, мистер Бенсон авторитетно, как умел говорить при необходимости, приказал измученной матери лечь и отдохнуть, уступив место сиделки мисс Бенсон. Руфь ничего не ответила, но подчинилась, не скрывая удивления его командным тоном, прилегла рядом с сыном и долго смотрела на спокойно спавшего мальчика, пока тяжелые веки не сомкнулись. Она тоже уснула, и приснился ей пустынный берег моря, где она старалась спасти Леонарда от преследователя. Она знала, кто это, хотя и не отваживалась назвать его имя. Он настигал мальчика стремительно и упорно, подобно морскому приливу. Ноги ее казались каменными и не хотели двигаться. Внезапно возле берега огромная черная волна бросила ее к преследователю. Она успела толкнуть Леонарда к спасительному краю, но достиг ли он безопасности или, подобно ей самой, оказался во власти жуткой таинственной силы, Руфь так и не узнала, потому что в ужасе проснулась. Поначалу сон показался явью, а преследователь как будто прятался где-то рядом (в ушах стоял шум прибоя), но как только сознание вернулось, она увидела себя в безопасности милой старой комнаты, обители покоя. В углу, в маленьком, похожем на комод камине, с обеих сторон выложенном побеленными кирпичами, пылал огонь. На одном из кирпичей бормотал чайник – его постоянно держали на грани закипания на тот случай, если Леонарду понадобится кипяток. В кошмарном сне этот мирный, домашний звук превратился в грозный шум безжалостного прилива, готового схватить и утащить жертву. Мисс Бенсон тихо сидела возле камина. Было уже слишком темно, чтобы читать без свечи, и все же по потолку и верхней части стен медленно двигалось закатное солнце. А ведь ровное движение успокаивает лучше полной неподвижности. Старинные часы на лестнице монотонно бубнили свою вечную присказку, скорее подчеркивая тишину дома, чем беспокоя звуком. Лео сладко спал – совсем близко, почти в ее объятиях, вдалеке от опасного моря с человеческой формой жестокости. Сон оказался всего лишь кошмаром. Мальчик в безопасности. Она тоже. Ощущение покоя освободило напряженные нервы, сердце забилось ровно, а губы начали двигаться в такт мыслям.
– Что ты сказала, дорогая? – переспросила мисс Бенсон, заметив движение и решив, будто Руфь что-то просит. Чтобы разобрать слова, она встала, подошла и склонилась над кроватью.
– Сказала «слава Богу!» – ответила Руфь. – Даже не представляете, как я ему благодарна.
– Дорогая, мы все не устаем благодарить Господа за спасение нашего мальчика. Смотри, он просыпается! Сейчас все вместе попьем чаю.
К Леонарду вернулось прежнее отменное здоровье, но из тяжелой болезни он вышел совсем другим, повзрослевшим как по характеру, так и внешне: заметно вырос, похудел и вообще превратился из очаровательного малыша в красивого подростка, начал задумываться и задавать вопросы. Руфь с печалью проводила детство сына, когда она оставалась для него всем на свете. Увы, первые лепестки опали. Казалось, что исчезли сразу двое детей: один – младенец, а другой – чуть подросший, но непосредственный и искренний ребенок. Хотелось, чтобы оба навсегда сохранились в памяти, а не стали частью любовной гордости за нынешнего мальчика. Однако эти сожаления были мимолетными, словно тени в зеркале. Сознание вновь наполнилось миром и благодарностью, его ничуть не тревожило заметно возраставшее восхищение мистера Фаркуара, которое он методично развивал, постепенно превращая в любовь. Руфь знала, что он присылал фрукты для выздоравливавшего Леонарда, хотя не представляла, как часто заходил, чтобы справиться о здоровье мальчика, а однажды, вернувшись с занятий, узнала, что мистер Фаркуар привел маленького смирного пони, чтобы еще не окрепший ребенок мог кататься и дышать свежим воздухом. Честно говоря, исполненная материнской гордости Руфь считала внимание к Леонарду абсолютно естественным, ибо, по ее мнению, не любить его было невозможно.
