– Я так хотела, чтобы ты приходила к нам – ко мне, в мой новый дом. Мы с Уолтером планировали убедить тебя навещать нас как можно чаще (вернее, планировала она, а муж просто соглашался). А теперь ты будешь постоянно занята с пациентами.
– Все равно я не смогла бы прийти! Дорогая Джемайма! Как это похоже на тебя! Но нет, не могу появиться в вашем доме, даже мечтать об этом нельзя. Достаточно лишь чувства, а я чувствую, что не должна к вам приходить. Но если вдруг заболеешь или загрустишь – только позови, и тут же прибегу!
– Если возьмешься за это дело, то точно так же прибежишь к любому другому, кто позовет.
– Но на твой призыв, милая, отвечу совсем иначе. Приду с сердцем, полным любви.
– Уже почти хочу заболеть, чтобы тебя позвать.
– А мне стыдно признаться, насколько хочется проявить благодарность за тот ужасный день, за разговор в классной комнате. Да благословит тебя Господь, Джемайма!
Приходской доктор мистер Уинн исполнил обещание и предоставил Руфи работу в качестве сиделки. Она по-прежнему жила в доме при часовне, а каждую свободную минуту посвящала сыну и Бенсонам, но теперь ее в любое время могли вызвать к больному. Поначалу Руфь помогала только беднякам и не без труда преодолевала отвращение к физическим проявлениям страданий, но упорно старалась подавить неприятные ощущения, отделить каждого конкретного человека от болезненных симптомов. И уж конечно, она никогда не позволяла себе ни единого проявления брезгливости, не допускала ни малейшей спешки в движениях или прикосновениях, чтобы не оскорбить чувства даже самого бедного и одинокого пациента. Всю тяжелую и грязную работу Руфь выполняла прилежно и внимательно. Когда приходилось смирять боль бережным прикосновением и тщательным уходом, Руфь всегда думала о больном, а не о себе. Как и надеялась, она нашла применение своим силам, а бедные пациенты с благодарностью принимали доброту, деликатность, мягкость голоса и жестов. Если бы гармония и бережное обращение оказались напускными, они не смогли бы принести столь целительного воздействия. Благотворная сила исходила из доброй, скромной, смиренной души. Постепенно репутация заботливой сиделки распространилась по городу, и ее стали приглашать и те, кто имел возможность и готов был оплачивать помощь. Какое бы вознаграждение ни предлагали, Руфь неизменно с благодарностью принимала деньги, считая, что не имеет права отказываться, а должна передать всю сумму Бенсонам. Она всегда шла к тому, кто позовет первым. Если просьба приходила от бедного каменщика, сломавшего обе ноги при падении с лесов, не заставляла себя ждать и оставалась с ним до тех пор, пока пациент не сможет обходиться без посторонней помощи, и только потом переходила к следующему больному. Порой приходилось просить состоятельных клиентов на время отпустить к бедным и даже обращаться к мистеру Бенсону за небольшой суммой, чтобы поддержать нуждающихся. И все же удивительно, как много Руфи удавалось сделать без денег.
Она всегда держалась очень спокойно и тихо. Говорила мало, как и любой, кто годами хранил в сердце какую-то важную тайну, а тем более тот, чья жизнь изменилась после горестного и постыдного события. И все же молчание Руфи если и свидетельствовало о сдержанности, скрытность не напоминало: для этого она оставалась очень мягкой и нежной. Наверное, поэтому ей неизменно удавалось приглушить все шумные эмоции и утешить добрыми, спокойными словами. О религии она говорила редко, однако проницательные наблюдатели замечали, что она твердо следует за этим невидимым знаменем. Произнесенные на ухо страдавшим и умиравшим пациентам слова напутствия возносили их к Богу.
Постепенно Руфь получила известность и уважение среди самых отчаянных мальчишек из бедных кварталов. Когда она шла по улице, они расступались с почтением, которое редко оказывали другим прохожим. Все знали о нежном искусстве, с которым она ухаживала за немощными пациентами, больше того – частые встречи со смертью окружали сиделку особой благоговейной аурой.
