– Что же, раз вы упорно настаиваете на своем, полагаю, что должен вам разрешить, – печально уступил доктор Дэвис. – Так бы поступила моя матушка – несчастное создание с разбитым сердцем… Что же, пойдемте! Обустроим все как можно проще. Признаюсь, что вы избавите меня от множества хлопот, ведь обладая такой правой рукой, можно будет не беспокоиться о качестве ухода. Берите шляпу, безрассудная женщина! Давайте покинем дом без сцен и объяснений. С Бенсонами я сам обо всем договорюсь.
– Но не выдадите мой секрет! – внезапно повторила Руфь.
– Ни за что на свете! Неужели думаете, что прежде мне не доводилось хранить такие тайны? Хочу надеяться, что он проиграет выборы и больше никогда не сунется в наши края. В конце концов, такова человеческая природа, – тяжело вздохнул доктор.
Он задумался, вспомнив детство и при свете гаснувших в камине углей представив далекое прошлое, и едва ли не испугался, когда Руфь предстала совершенно готовой, одетой, серьезной, бледной и спокойной.
– Пойдемте! – позвал доктор Дэвис. – Если сможете принести пользу, то в первые три дня. Это решающий период, от которого зависит жизнь, а потом отправлю вас домой во избежание осложнений: не хочу видеть ваши слезы. Но сейчас драгоценна каждая минута ухода. Как только устрою вас, поведаю Бенсонам собственную историю.
Мистер Донн лежал в лучшей комнате гостиницы «Королева». Рядом с ним не было никого, кроме верного невежественного слуги. Он боялся тифа точно так же, как все остальные, однако ни за что не хотел покидать господина, который в детстве его спас, не дав утонуть, а потом устроил на работу в конюшню Беллингем-холла, где он и научился всему, что теперь знал. Он неподвижно стоял в дальнем углу комнаты, со страхом наблюдая за метавшимся в бреду господином, не решаясь подойти, но и не желая его бросить.
– Ах, скорее бы пришел доктор! Он же убьет или себя, или меня! А эти тупые слуги даже порог не переступят. Как пережить ночь? Слава Богу! Доктор вернулся! Слышу, как он кряхтит, поднимаясь по лестнице!
Дверь открылась, и вошел мистер Дэвис, а за ним Руфь.
– Это сиделка, парень. Да такая, какой больше не сыщешь в трех графствах. Отныне тебе остается только выполнять ее поручения.
– Ах, сэр! Ему ужасно плохо! Не останетесь ли с нами на ночь, сэр?
– Посмотри! – прошептал мистер Дэвис. – Видишь, как умело она с ним обращается? Я так не смогу!
Руфь подошла к бесновавшемуся больному и мягко, но властно приказала лечь, а потом поставила возле кровати таз с холодной водой и принялась смачивать прелестные ручки и охлаждать пышущий жаром лоб, ни на миг не переставая говорить ровным ласковым голосом, чтобы унять нечленораздельный безумный бред.
– Но я останусь, – заявил доктор, осмотрев пациента, – не только ради него, но и ради нее, а еще просто для того, чтобы этот бедный преданный парень не боялся.
На третью ночь после этой должен был произойти кризис – схватка между жизнью и смертью. Мистер Дэвис снова пришел, чтобы остаться рядом с больным. Руфь не выходила из комнаты – собранная и уверенная, готовая исполнять любые указания доктора. Она ни на миг не отвлекалась. Все органы чувств сосредоточились на наблюдении, а силы мысли напряглись до предела. Сейчас, когда мистер Дэвис пришел ей на смену, а в комнате воцарилась ночная тишина, она ощутила тяжесть, которая, впрочем, не склоняла ко сну. Не удавалось вспомнить настоящее время и место, зато подробности детства возникали в памяти с полнотой и точностью малейших подробностей, но в то же время с болезненным ощущением мимолетности мелькавших в сознании сцен. Почему-то казалось, что они миновали навсегда. И все же Руфь не могла вспомнить, кто она сейчас, где находится и обладает ли жизненным интересом, способным заменить прежние, хотя воспоминания о них наполняли сознание болезненной ясностью. Она склонила голову на сложенные на столе руки. Время от времени открывая глаза, она видела большую комнату, обставленную дорогими, но не сочетающимися между собой, как будто купленными на распродажах вещами. Видела мерцающий ночной свет, слышала тиканье часов и два дыхания, каждое в собственном ритме: одно неровное, торопливое, внезапно замирающее, а потом бешено спешащее, словно желая наверстать упущенное время, другое – медленное, размеренное, словно у спящего, но предположение опровергалось сдержанными зевками. Сквозь незанавешенное окно заглядывало черное беззвездное небо. Неужели эта ночь никогда не закончится? Неужели солнце скрылось навсегда и мир проснется в кромешной тьме?
