Многозначительный взгляд, с которым были произнесены последние слова, покоробил мистера Брэдшо. Оставалось надеяться, что мистер Пилсон не имел в виду подкуп избирателей. Но достойный джентльмен не высказал надежду вслух, побоявшись, что агент воздержится от шага, способного оказаться единственно полезным. А уж если он (мистер Брэдшо) однажды занялся выборами, неудача казалась немыслимой. Успех должен быть достигнут любой ценой, иначе зачем было браться за дело?
Парламентский агент привык работать с самыми разными сомнениями, колебаниями и угрызениями совести. Конечно, проще всего было строить отношения с людьми, свободными от предрассудков, но слабость вполне допустима, а потому мистер Пилсон хорошо понял настроение мистера Брэдшо.
– Кажется, я знаю, кто в полной мере соответствует вашей цели. У него куча денег: не знает, куда девать, – устал от морских и сухопутных путешествий и хочет чего-то нового. По собственным каналам я узнал, что не так давно он задумался о месте в парламенте.
– Либерал? – уточнил мистер Брэдшо.
– Несомненно. Принадлежит к семье, которая в свое время заседала в «долгом парламенте».
Мистер Брэдшо удовлетворенно потер руки.
– Диссентер?
– Нет-нет! Но очень вялый прихожанин англиканской церкви.
– И как же его зовут? – заинтересованно осведомился мистер Брэдшо.
– Простите. Пока не узнаю наверняка, что он готов выступить за Эклстон, не осмелюсь назвать имя.
Неизвестный джентльмен согласился принять участие в выборах, и выяснилось, что его фамилия – Донн. Во время тяжелой болезни Ральфа Кранворта мистер Брэдшо состоял с ним в активной переписке, а когда тот скончался, кампания развернулась так стремительно, что семейство даже не успело решить, кто будет греть место, пока старший сын не достигнет совершеннолетия. Дело в том, что отец уже заседал в парламенте от графства. Мистер Донн должен был явиться в Эклстон лично и поселиться у мистера Брэдшо. Именно поэтому дом у моря, в двадцати милях от города, стал таким удобным местом обитания тех членов семьи, которые во время подготовки и проведения выборов могли оказаться бесполезными, если не вредными.
Джемайма не знала, хочет ли поехать в Абермут. Устав от домашнего однообразия, она жаждала перемен и все же не могла расстаться с мистером Фаркуаром, тем более что если отправится на море, то Руфь, скорее всего, получит отпуск и останется дома.
Когда мистер Брэдшо решил, что миссис Денбай должна поехать, Руфь обрадовалась возможности загладить вину перед Элизабет, решила преданно и заботливо ухаживать за девочками и делать все возможное для скорейшего выздоровления больной, но ее пугала необходимость расстаться с Лео. До сих пор она не оставляла сына даже на день и считала, что постоянное внимание защищало мальчика от всех зол, даже от самой смерти. Она перестала спать ночами, чтобы полнее насладиться его близким присутствием, а когда уходила к ученицам, то и дело пыталась представить лицо сына, чтобы во время разлуки сохранить в памяти дорогие черты. В беседе с братом мисс Бенсон выразила удивление тем обстоятельством, что мистер Брэдшо не предложил взять мальчика с собой. В ответ мистер Бенсон попросил даже не упоминать о такой возможности. Вряд ли мистер Брэдшо думал о чем-то подобном, а Руфь могла испытать сначала надежду, а потом глубокое разочарование. Сестра обвинила пастора в равнодушии, однако на самом деле он проникся молчаливым сочувствием и даже пожертвовал кое-какими делами, чтобы в день отъезда Руфи из Эклстона отправиться с Леонардом в длительную пешеходную экспедицию.
В дороге Руфь плакала до тех пор, пока слезы не иссякли, а потом корила себя за слабость, ведь ученицы смотрели на гувернантку с недоумением. Обе были в восторге от путешествия, а мысль о возможности смерти кого-то из любимых еще ни разу не приходила им в голову. Заметив растерянность и огорчение девочек, Руфь вытерла глаза и постаралась выглядеть жизнерадостной, а ко времени приезда в Абермут уже не меньше подопечных восторгалась новыми пейзажами и с трудом противостояла их мольбам немедленно отправиться на прогулку по берегу. Поскольку за день путешествия Элизабет перенесла нагрузку более тяжелую, чем за многие предыдущие недели, Руфь решила проявить благоразумие.
