«Что за ужасный демон владеет сердцем Джемаймы? – вопрошал добрый ангел. – Неужели она всецело подчинена страсти обладания? Разве ею движет не та первородная ненависть, которая вызвала так много преступлений, – ненависть к благим качествам, способным завоевать недоступную нам любовь, ненависть, на заре мира развратившая сердце старшего брата Каина и толкнувшая его на убийство кроткого Авеля?»
– О Господи! Помоги мне! Не подозревала, насколько я порочна! – в отчаянии воскликнула Джемайма, заглянув в бездонную темную пропасть собственного сердца и увидев там склонность к причинению зла. Она попыталась было бороться с демоном, но не смогла его прогнать. В это время болезненного искушения предстояла безжалостная битва за свободу души.
Весь следующий день Джемайма просидела в одиночестве, с мучительной ревностью представляя картины счастливого сбора земляники в березовой роще. Воображение рисовало все новые и новые картины особого внимания мистера Фаркуара к покрасневшей от смущения Руфи, и каждая картина обостряла разрушительное раскаяние и болезненное самоосуждение. Чтобы усмирить движением разыгравшееся воображение, Джемайма встала и вышла в сад, но, поскольку с утра почти ничего не ела, на жаре быстро ослабела. Горячее августовское солнце высушило даже траву возле живой изгороди из фундука.
И все же, вернувшись, сестры увидели, что она быстро шагает по дорожке взад-вперед, словно старается согреться в зимний день. Девочки очень устали и сейчас, когда воображение Джемаймы жаждало новых болезненных подробностей, вовсе не проявили вчерашней разговорчивости.
– Да, Лео приехал на лошади вместе с мистером Фаркуаром. Ой, до чего же жарко! Пожалуйста, Джемайма, сядь, и тогда я расскажу все по порядку, а если будешь вот так ходить, не смогу.
– Не могу сидеть! – Едва опустившись на бугорок из дерна, Джемайма тут же вскочила. – Рассказывай! Я и так все услышу.
– Но я не могу кричать: устала так, что даже говорить трудно. Мистер Фаркуар привез Лео…
– Это ты уже говорила, – нервно перебила ее старшая сестра.
– Ну, не знаю, что еще сказать. Вчера туда кто-то пришел и собрал вокруг серого камня почти всю землянику. Джемайма, Джемайма! – слабо позвала Элизабет. – Голова кружится… кажется, мне плохо…
В следующую минуту усталая девочка лежала на траве в глубоком обмороке. Джемайма словно очнулась – с неведомой прежде и никогда не проявляемой после энергией и силой подняла сестру и, приказав Мери бежать вперед и открывать все двери, внесла ее в дом, подняла по старомодной лестнице и положила на кровать в прохладной спальне, где мягкий ветерок пробивался сквозь листья плюща и жасмина.
– Скорее дай воды! – приказала она Мери, а увидев, что обморок не поддался обычному лечению горизонтальным положением, свежим воздухом и водой, потребовала: – Позови маму!
– Милая, милая Лиззи! – пробормотала Джемайма, целуя бледное бесчувственное личико. – Ты меня любила, дорогая!
Долгая прогулка в жаркий день стала для слабой, быстро выросшей Элизабет тяжким испытанием. Прошло немало дней, прежде чем к девочке вернулась прежняя жизнерадостность. После обморока она долго – уже в солнечную погоду ранней осени – неподвижно и равнодушно лежала или на своей кровати, или на диване в комнате старшей сестры, куда поначалу ее переносили на руках. Миссис Брэдшо с удовлетворением установила причину болезни дочери, поскольку никогда не успокаивалась до тех пор, пока не докапывалась до истоков нездоровья в семье, а мистер Брэдшо нашел суровое утешение в возможности кого-нибудь обвинить. Он не умел, подобно жене, довольствоваться сухими фактами, а желал установить, что виноват кто-то конкретный, иначе неприятности бы не случилось. Бедная Руфь не нуждалась в упреках господина. Увидев свою дорогую, нежную Элизабет лежащей без чувств, она настолько безжалостно обвинила себя в том, что ради удовольствия собственного ребенка позволила маленьким ученицам совершить утомительную прогулку, что любые упреки мистера Брэдшо показались бы не больше чем легкими укоризненными замечаниями. Она умоляла позволить ухаживать за больной и просила у мистера Брэдшо разрешения проводить с Элизабет каждую свободную минуту. Миссис Брэдшо с радостью принимала помощь, а бледное личико самой Лиззи при появлении миссис Денбай светлело и озарялось слабой улыбкой. Вот только Джемайма сидела в молчаливом раздражении: ей не нравилось, что та, против которой восставало сердце, получила свободный доступ в ее комнату. Не знаю почему – может, как посторонний человек, – Руфь приносила больной свежий воздух и новые мысли, и всякий раз Элизабет встречала гувернантку с радостью. Даже если все старания Джемаймы развеселить сестру оказывались напрасными, девочка оживлялась, как только в комнату входила миссис Денбай, всегда с сюрпризом: с цветком, с книгой или со спелой, источавшей сладкий аромат красно-коричневой грушей из сада пастора.
