Резидент успел пустить события в нужное ему, а не Целлеру, русло. Теперь возражать на предъявленные Орловским обвинения и заявления было почти невозможно. На Густавсона имелась документация, по другим же названным чекистам скрупулезно поработали Ревский и Мотель, а значит, стоило тех допросить, как это принято на Гороховой, горохом, и посыплются показания.
Спустя полчаса Урицкий выглянул из кабинета и пригласил Орловского. Моисей Соломонович впереди него пробежал за стол, плюхнулся в кресло, словно ноги плохо его держали.
Он потеребил шнурок пенсне и произнес извиняющимся тоном:
— Простите, что заставил вас ждать. Да, похоже, что вы в немалом правы… Я сейчас сделал несколько звонков, уточняя ваши заявления по этому ряду сотрудников. Оказывается, и среди наших товарищей уже созрело большое недовольство против шайки, которую Целлер сколотил вокруг себя. Спасибо вам за революционную бдительность! Если увидите Феликса Эдмундовича раньше меня, передайте ему мой пламенный коммунистический привет!
На улице уже светало, когда Орловский выбрался из ЧеКа. Шпиль Адмиралтейства незыблемо пронизывал оживающее небо. Резидент неторопливо шагал к своему комиссариату. С грустью в сердце думал, что совсем скоро наступит лето, которое ему, видимо, придется провести в этом испоганенном кровавыми шутами когда-то великолепнейшем городе Империи. Его высокородие был счастлив, что удостоен Богом чести одним из последних ратников русского царя сражаться за Веру, Его Величество и Отечество.
Весь этот день он потратил на то, чтобы навести справки о разразившихся на Гороховой событиях. Орловский под разными предлогами посылал в ПЧК своих сотрудников, звонил всевозможным знакомым из советских учреждений, которые были близки с чекистами или вхожи к ним. Он пристально следил за тем, как Урицкий наводит порядок у себя в застенке.
К концу рабочего дня результаты операции Орловского превзошли его ожидания. По приказу Урицкого были арестованы и отданы под следствие пятеро чекистов со следующими обвинениями: комиссар Густав-сон — «за намерение присвоить ценности, отобранные при обысках, а потом бежать»; комиссары Бенами и Коссель — «за шантаж, присвоение денег, изъятых при обысках, и ряд мелких уголовных дел»; разведчики Матни и Ковалев — «по делу о разбойных налетах на погранпунктах». На время следствия их начальник Целлер был отстранен от должности.
Резидент Орловский, усмехаясь, подумал, что умудрился оказать красным услугу, вовремя предупредив о Густавсоне, который, большевистская каналья, уже, оказывается, с золотишком-то бежать собрался.
Двойной агент Борис Ревский после операции с Орловским в «Астории» скрывался на законспирированной квартире.
На связь с белым резидентом, от уголовных противников которого Борис, скорее всего, мог получить удар, он не выходил, но позванивал в ЧеКа за новостями. В гораздо большей степени Ревского волновала не расправа Урицкого с людьми Целлера, а события, связанные с бандой Гаврилы. После боя под Марлево офицеров с бандитами чекисты внимательно обследовали местность вокруг особняка. От захваченных раненых выяснили, что Гаврила остался цел и после этой бойни, которую красноармейцы закончили расстрелом на месте всех, кто противостоял им с оружием в руках.
Узнавши это, Ревский приободрился — Гавриле теперь не до него. И как опытный агент он сообразил: не будет лучшего момента, чем сейчас, для того чтобы добить самого Гаврилу, теперь, очевидно, мечущегося где-то рядом без надежной охраны и своих соглядатаев.
Для Ревского существование Гаврилы было вопросом жизни и смерти, лишь мертвый главарь не представлял опасности. Расправиться же с ним двойной агент Боренька мог руками Орги или ЧеКа. Но для этого надо было немедленно сделать то, чего раньше не удавалось никому: найти Гаврилу или хотя бы выяснить его приметы. Борис, подробно знающий по линии ЧеКа обстоятельства убийства Брошки в «Версале», сообразил, что нужные ему сведения уместнее всего искать в кабаре.
Вечером того дня, когда на Гороховой арестовали подручных Целлера, он надел один из своих пижонских костюмов, повязал шелковый галстук на крахмальную рубашку, поправил золотой браслет на запястье и опустил в карман пиджака револьвер. Поверх накинул плащ-крылатку, поглубже надвинул на лоб широкополую шляпу, чтобы никто сразу его не опознал, и отправился в кабаре.
В «Версале» Борис взял кабинет, которым обыкновенно пользовался Орловский.
Услужливый официантский ветеран Яшка, никогда не смотревший собеседнику в глаза, в свежей алой косоворотке под пиджачком, мастерски держа «сал-фет» на левом плече, стоял перед сидящим за столом Ревским и частил скороговоркой:
— Соус провансаль сегодня повар постарался. Рекомендую-cl Упоение и магика с осетриной в галантине…
Борис перебил его внезапным вопросом:
— Вспоминаешь Аннет Брошку?
Яшка осекся, потом истово перекрестился.
— Как не помнить-с, Царствие ей Небесное!
Агент, не спуская с него пристальных глаз, продолжал допытываться:
— И убили ее едва ль не на глазах публики, в первом же закутке от зала.
