Пока не понимая намек, половой подтвердил:
— Прямо под лунный романс господина Морфес-си зарезали-с!
— Я, Яков, к тому, что должен был кто-то видеть убийц: или когда они в тот коридорчик заходили, или потом, когда выходили, — прояснил свою мысль Борис.
— Не обязательно, господин Ревский. Там непо-далеку-с черный ход имеется прямо на улицу.
Ревский, отодвинувшись от стола, положил ногу на ногу в лакированных штиблетах, смахнул несуществующую пылинку с колена, обтянутого английского твида брючиной, и повысил голос:
— А кто же все-таки зазвал Аньку на место убийства?!
До сих нор покорная в полупоклоне фигура Яши дрогнула, он распрямился, бросил на Ревского недовольный взгляд и вспылил:
— Вы к чему торочите, барин? Анну Сергевну мог кто угодно туда зазвать, хоть хипесница Гунька, хоть Танька Черная.
— Не было о тот час в кабаре ни той, ни другой, — зловеще проговорил Борис и вдруг вскочил, выхватил револьвер и впечатал дуло Яшке в лоб с криком: — Ты, мерзавец, знаешь ли, где я служу?
Прекрасно знал Яша и былую службу Бориса на Департамент полиции, и нынешнюю — на ЧеКа, которая расследовала в «Версале» обстоятельства гибели шлюхи Брошки. Поэтому он, «лакей с подначкой», как еще называли официантов за хитроумие, подумал о возможной осведомленности Ревского о том, что именно Яшка вызвал Аню из кабинета от Мари, бывшую подругой Орлинского, через которого его собутыльник Боря опять-таки мог это узнать. «Трактирный монах» испугался еще и потому, что был в курсе дела, что Ревский «втыкает марафет», а кокаинист в припадке истерики способен убить.
Однако прожженный Яков и с револьвером у лба попробовал выйти из положения:
— Господин Ревский, барин милый ты мой, я ль Аньке не желал-с добра-то? Ты послухай, — гнусавил он, слезы задрожали в его глазках с красными прожилками, отчего Ревский в некотором замешательстве опустил револьвер и сел. — Мы ж с Анной Сергевной в кабинетах как работали! Как ее кто приглашал с собой посидеть, она первое — фрукты спрашивала. Они ведь без прейскуранта у нас идут и дороже всего в счет пишутся. Позовут ее в кабинет, а она: «Я вам как другу-знакомцу говорю — ничего, ах, кроме фрухтов, симпатичный господин товарищ, не могу!» Ровно дохтор ей прописал фрухты только есть! Приказывают фрукты… Если посолидней гость, то подороже ему, а попроще — подешевле. А она начнет сейчас же от всего пробовать: виноград от всех веток отщипнет, яблоко укусит, да ей не понравится, грушу порежет или колупнет, персики пальцем потычет. А кто сидит, стыдно тому чево не позволить и даму приятную обидеть. Попал и молчит! А потом Аннет и кушанья самые дорогие также заберет, хор тебе велит позвать, метрдотелю на чай подарить. Как липку клиента сработает, особенно если в подпитии он попался. Всем нам была польза…
Агент убрал револьвер, но достал табакерку с кокаином, понюхал и уставился на Яшку блестящими глазами.
Официант сник, потому что такому Ревскому ему расхотелось забивать баки, а тот осведомился:
— К кому ты Аннетку на убийство вызвал?
— К «ямнику» Мохнатому и гаврилке Сеньке Шпакле, — вынужден был выдать уголовных Яков впервые за свою карьеру.
Обслуживая Ревского в разных ресторациях Питера с императорских времен, Яшка всегда опасался этого аристократического беспощадного проныры, и особенно — теперь, в совершенное беззаконье, когда сотрудник ЧеКа имел полную возможность расстрелять за что-то — в первом попавшемся месте такого вот «лакея на подначке», старого «царского» холуя, как он. К тому же, не очень опасно Якову было предательство: Шпакля в бою под Марлево убит, как Яшка уже знал, а Мохнатый после провала его «малины» скрылся из Петрограда.
— Неси водочки и закусить куропатки на канапе, с салатом, — милостиво распорядился Ревский.
Когда Яша накрыл, Борис движением руки задержал его, выцедил рюмку, ковырнул закуску и объявил:
— Теперь о Гавриле рассказывай!
— Что-с? — осипшим голосом пролепетал официант. — Что-с, товарищ Ревский? Не-ет, смертный приговор сам себе подписывать не стану-с! Стреляйте сразу, все одно потом Гаврила меня кончит!
Агент усмехнулся, шевельнул рукой, от чего из — под рукава выскользнул белоснежный манжет рубашки и золотой браслет.
— Аль не слыхал, что гаврилок под Питером перебили? Сначала офицеры их из пулеметов расстреливали, потом — красноармейцы.
— Так-то оно так, сударь, но Гаврила остался живой. Лицо Ревского от кокаина и водки казалось маской, и он, снова нашаривая револьвер в кармане, рявкнул.
— Знаешь об этом? Так и о самом Гавриле знать должен! Говори, затычка! Иначе передам фартовым, что заложил ты Мохнатого, он-то еще точно не дохлый.
Яшка обессиленно опустил руки, шмыгнул носом и уточнил:
— Что именно говорить-то?
— А что знаешь. Мне, журналисту, любое лыко в строку. С чего, например, Гаврилой его зовут?
