— Какого человека краснопузые извели — господина сыщика Алексанова, царствие ему небесное! Вот и поруха на них, сережек лишились-таки… Так что, слыхать от народца, какой находится около тех, которые любой замок двумя чайными ложками открывают, будто деловые, раз нету фарта на Питере, отправили сбагривать в Москву не только сережечки, а и «Сапфир-крестовик».
— И «крестовик» объявился? — воскликнул Борис. — Полный эрмитажный набор на Москву ушел! Возможно, Аннеточка, ты слыхала и о серебряной раке из Александро-Свирского монастыря?
Брошка медленно вытянула рюмку лафита, взяла и вяло надкусила персик из вазы, небрежно ответила:
— Поповским добром не интересуюсь… Боречка, а нам отправляться к ночному отдыху в будуарах не пора ли?
— Пора, Аннет.
Аня величаво поднялась из-за стола, склонила «андулясьонную» головку в прощальном поклоне Орловскому и шагнула за портьеру в коридор.
Орловский напоследок указал Ревскому:
— Екатерининские серьги и «Сапфир-крестовик» похищались из эрмитажного поезда бандой Гаврилы, из нашего комиссариата сережки снова гаврилки сперли. Видимо, подручные Гаврилы эти краденые драгоценности и повезли в Москву. Уточните у Дни, пожалуйста, ежели удастся, хотя бы направление петроградско-московских связей гаврилок.
— Все к утру удастся, Бронислав Иваныч, — благодушно произнес Борис, занюхивая на посошок из табакерки.
— Еще одна просьба, Борис Михайлович. На днях виделся я на Гороховой с Целлером. Человек этот, по-моему, не с двойным, а с тройным и так далее дном. Не могли бы вы узнать об этой птице поподробнее?
— И это нетрудно, мы с Целлером приятели, — с готовностью откликнулся Ревский. — Я ведь, по-старому сказать — сотрудник, а по-красному — секретный разведчик ЧеКа, непосредственно Якову Леонидовичу и подчиняюсь. Он отчего-то столь ко мне расположился, что дает читать дела ЧеКа и делать выписки. А я свой резон объясняю, помимо служебного, еще и горячим журналистским интересом.
С той ночи, когда госпожа Лисова под пулями пожаловала к Орловскому, она продолжала отсиживаться у него в квартире. После дерзкого расстрела патруля, гнавшегося за ней после покушения на проезжавшего комиссара, возвращаться на прежнее место жительства Мари было пока опасно. Кроме того, в результате перестрелки на Сергиевской, как когда-то в Москве, заговорили и в Петрограде о мстительнице, уже известной под прозвищем «ночная гусарка».
Завершив утреннюю молитву, Орловский с Мари сели за самовар и стали пить чай с лепешками из картофельных шкурок, испеченными умелыми руками способной и на это террористки.
— Что дальше намерены делать, Мария Викентьевна? — осведомился Орловский, аккуратно раскалывая щипчиками последний кусок рафинада на мелкие части.
Она усмешливо засияла карими глазами и витиевато ответила:
— Да что ж поделаешь, коли воздвигнуто на меня уже и петроградское гонение!
— Думаю, в чекистскую картотеку занесено ваше описание со всеми деталями. Теперь вам опасно появляться на улице, — предостерег Орловский, чтобы неугомонная Мари переждала здесь хотя бы некоторое время.
Лисова поняла его уловку;
— Виктор, не заставляйте меня подчиняться обстоятельствам, есть же предел джентльменству! Особенно в нашей с вами рискованной работе.
- И то правда, — согласился Орловский, — тут наша жизнь сравнима с игрой в русскую рулетку. А помните, как просто было идти в бой на войне?
— Восхитительно! — она сжала кулачки. — И как приходилось мне среди мужчин избегать всякого этикета и помпы! Командир нашего полка Александр Францевич Ярминский весьма был не прочь избавиться от такого вольнопера-гусара. Но ему подтвердили, что все сделано по личному желанию государя императора! Пришлось полковнику примириться.
— До меня доходило, что другие ваши однополчане продолжали долго проявлять неудовольствие.
— Еще как! И это несмотря на то что я сама ухаживала за своим конем, чистила оружие и снаряжение. Однако меня подвела история с корнетом Смоленского уланского полка.
— Не слыхал.
Унтер Мари потупилась, обхватив и сжав ладонями предплечья.
— Мы были в разведке с корнетом Домбровским, и я предложила перебраться через кусты поближе к неприятельским окопам. Но нас заметили и ударили ружейным залпом. Мне пуля попала в руку, а корнета убило наповал. Я получила выговор за легкомыслие, стоившее жизни отличному молодому офицеру… Наверное, поэтому солдаты не любили со мной ходить в разведку. Я слышала, как однажды кто-то сказал: «Шалая баба лезет вперед без всякого толка, а отставать от нее как-то неловко!»
Она жалобно взглянула на Виктора Глебовича, который молча попивал чай, позволяя этой отважной, однако несколько экзальтированной особе выговориться. Мастер разведки и контрразведки Орловский размышлял о диком смятении, захватившем в последнее время разум и чувства многих людей и по сути расколовшем круг его бывших фронтовых знакомых на два лагеря. С одной стороны, больше-визан генерал Бонч-Бруевич, с другой — отчаянная террористка Мари.
Он спросил вдруг женщину, прервав ход своих тяжких раздумий:
