— Не по душе вам и то, что похищенными из вашего кабинета серьгами с изумрудами теперь занимаюсь я. Но так решил сам Николай Николаевич, — смело валил он все на забывчивого Крестинского. — Есть по этому вопросу ко мне претензии?
Турков поглядел на него чуть ли не с теплотой.
— Это другой разговор, Бронислав Иванович. А то мне от товарищей стыдно, будто я обсевок какой. Ведь юридическому делу не учился, так что, конечно, по службе нередко попадаю впросак. А вы бы как более грамотный и помогли бы-с. А так получается, вы лишь дела мои перенимаете и подминаете-с меня под себя.
Пока тот говорил, Орловский думал:
«Нет, не от сердца плетет. Что-то в этом полупризнании малообразованного человека есть, но на исповедь все-таки не похоже. Отчего вдруг? Да и выражение его рыжей морды, бегающие глаза выдают неискренность. А тон, интонация! Да-да, чересчур сердечно излагает. Обычно-то он на служебные темы бУбнит, словно газету читает. Заучил свою роль в качестве комиссаришки из Наркомюста Плохо, что он начал приглядываться ко мне. Надо бы с ним поосмотрительнее, фальшивый и опасный человек!»
Когда Турков закончил, Орловский сказал:
— Я рад, Мирон Прохорович, что мы объяснились. Соседи ведь с вами. Простите меня за «милейшего»! Старорежимное словцо вырвалось. Я ведь когда-то секретарем у мирового судьи служил, привились некоторые замашки. А так во мне никакого барства нет и быть не может. Я из разночинцев, недоучившийся студент. Давайте мириться, дорогой товарищ!
Он приподнялся из-за стола и протянул Мирону Прохоровичу руку со словами:
— У вас имя теплое, такое же, как отчество у товарища Кирова Сергея Мироныча.
Турков, крепко пожимая его ладонь, с пролетарским задором ответил:
— А вы фамилией не подкачали! Орлинский очень совпадает с Крестинским, Дзержинским.
К Крестинскому Орловский из-за беседы с Турковым не попал в этот день. Он, как всегда, засиделся над документами для картотеки Орги, одним из последних покинул здание комиссариата и зашагал поздним вечером своим обычным маршрутом по Невскому домой.
За Елисеевским магазином его негромко окликнули из арки двора:
— Бронислав Иваныч!
Следователь, привычно сжав кольт в кармане, кинул туда взгляд. Это был Ревский, показавший во двор и скрывшийся там. Орловский оглянулся, проверил, нет ли «хвоста», и тоже направился в темноту под арку.
Когда резидент остановился рядом, Борис доложил: — Вынужден побеспокоить не на явке, ожидал и вел вас от здания министерства, простите, комиссариата. Имею срочное донесение по делу, которое мы вчера обсуждали. Из чекистских источников удалось установить, что изъятая серебряная рака Александ-ро-Свирского монастыря была отправлена на днях в Москву поездом с петроградскими ценностями. Помните, я о нем упоминал в «Версале»?
Они миновали проходной двор и двинулись в сторону Литейного проспекта по неосвещенным кварталам, чтобы неприметнее общаться.
Агентурщик напомнил Ревскому:
— Я вас просил еще кое-что установить через Брошку. Оправдала бедовая Анна Сергеевна ожидания?
Борис рассмеялся.
— Вполне, она ж всесторонняя мастерица! По словам Аннеты, Гаврила отрядил в новую столицу своего представителя Степку Кукушкина по кличке Кука. В Москве нынче вообще уголовным куда большее раздолье, нежели у нас. Там после октябрьского переворота уголовку сначала возглавил отменный мастер сыска, бывший помощник начальника Петербургской сыскной полиции господин Карл Петрович Маршалк, но постоянно чесались руки у комиссаров поставить его к стенке, и пришлось этому сыщику драпануть через наши края в Финляндию. Теперь правит московским уголовным сыском болыпе-вичок Розенталь, совсем неопытная и смешная фигура на данном поприще. Представьте себе, раскрываемость преступлений в Москве сейчас всего 15 процентов!
— Возможно, придется туда отправиться и, воленс-ноленс, им помогать, — задумчиво проговорил Орловский.
— Прикажете мне? — с готовностью спросил Ревский.
— Нет-нет, Борис. Вы здесь превосходно работаете и продолжайте, пожалуйста.
— Бронислав Иванович, могу доложить и о Целлере. В последнее время он увлечен обществом актрисы синематографа Кары Лоты. А это и другие амурные похождения Якова Леонидовича требуют больших средств. Похоже, что наш начальник присваивает кое-что из золотишка и драгоценностей, изъятых при обысках. Вернее, их ему преподносят как долю уже поднаторевшие в таком служебном разбое его подчиненные — комиссары Густавсон, Бенами, Коссель.
— Премного благодарен вам, Борис Михайлович, за все сведения и быстроту их сбора!
Они чопорно поклонились друг другу, будто не в закоулке Литейного, куда промозгло тянуло с Фонтанки, а на паркете Дворянского собрания. Отпрянули в стороны и растворились во мгле.
В следственной комнате окружного суда Орловский допрашивал попавшегося на разбое матроса, когда через открытую дверь заметил, как в соседний пустой зал вошли трое в шинелях. Он бы не стал обращать на них внимания, если б не один из тройки, который, начав беседовать с судьей, все время поглядывал на него.
Потом к Орловскому подошел служитель суда и сказал:
