Теперь Затескину потребовался Митя-монах из квартиры «странников», находившейся в доме, когда-то принадлежавшем Румянцеву. Население ее состояло из огромных молодцов, опухших от пьянства, с косматыми бородами, гривами, которым мыло и расческа были неведомы. Изображали они из себя иноков и паломников, отправившихся в святые земли, хотя имели единственный «сан» пьяницы, а дорога их пролегала от Хитровки до ближайшей церковной паперти или до домов замоскворецких купчих и обратно с выпрошенным-вымоленным подаянием на последующий пропой.
Поделившись спозаранку в кред ит, такой «странник» облекался в драный подрясник, пристраивал за плечами котомку, на голову — скуфейку, а если зимой, то иной раз припускал по снегу и босиком, чтобы больше подали. В котомке у него находился «мо-щевик» со лжемощами святых на любой вкус, а также разнообразная дребедень для обирания темных, но богатых купчих: щепочка якобы от Гроба Господня, который, как известно, каменный; кусочек лестницы, какую праотец Иаков во сне видел, и так далее.
«Паломники» эти имели обычно меж хитровцев иронические клички. Однако Митя-монах так прозывался, потому что действительно когда-то был послушником в Оптиной Пустыни, откуда его выгнали за пьянство, и занимался он теперь своим «странническим» ремеслом с неподдельным уважением к церковности. Его в «Сибири» Затескин вскоре обнаружил сиротски сидящим с краю за одним из столов в таком же жалком состоянии, что недавно и Палестинский.
Затескин позвал Митю и тот, утирая со лба холодную испарину, признательно кланяясь заросшей, давно не стриженой башкой, побрел к его столу. Приблизившись, Митя-монах перекрестился, ударил поясным поклоном и, заграбастав налитую стопку, метнул водку в пасть с выбитыми зубами. Крякнув, присел на край стула и стал, отдуваясь, поглощать предложенное пиво, буровя Затескина преданным взглядом. Поставил опорожненный стакан, вытер рукавом рот и жалобно спросил:
— Что же они с царем-батюшкой исделали?
Затескин задумчиво разгладил бакенбарды и с горечью произнес:
— Нельзя-с быть земле русской без государя. Вот проворонили освобождение из Тобольска царевой семьи, когда ее старые гвардейские унтер-офицеры охраняли, теперь там у красноармейцев труднее отнять… Одна надежда на Добровольческую армию…
Митя с сомнением покачал головой.
— А вот толкуют людишки, что иеросхимонаха старца Аристоклия со Святого Афона спросили о нашей Белой армии, а он: «Ничего не выйдет, дух не тот». И было также в начале года в усыпальнице отче Иоанна Кронштадтского. Раннюю обедню тогда отслужил прозорливый старец, протоиерей отец Михаил Прудников. Один из прихожан сказал ему: «Отец Михаил, Россия гибнет, а мы, дворяне, ничего не делаем, надо что-нибудь делать!» На это старец ответил резко: «Никто ничего поделать не может до тех пор, пока не окончится мера наказания, назначенного от Бога русскому народу за грехи».
Сила Поликарпович вздохнул удрученно.
— Как бы сами-то русские не кончились. Недаром писатель Достоевский говорил, что ежели от русского человека отнять-с Православие, то от него, в сущности, ничего не останется.
Он выпил рюмку и, завершая скорбную тему, перешел к предмету сыска:
— Надо, Митя, послужить святому делу, полные подробности которого сообщать я тебе не могу-с. Одно скажу: требуется разыскать петроградского бандита Степку Куку, который прибыл сюда с ворованными драгоценностями. Вот, гляди…
Сыщик показал ему из-под стола фотографии сережек и «Сапфира-крестовика».
Митя-монах, благоговейно глядя на сапфир, стал креститься со словами:
— Красоты несказанной дивный камень со знаком християнским, будто светит из римских катакомб, где первые християне скрывались! Я такой бесплатно тебе буду искать.
— Не горячись. Дело денежного сглазу, конечно, боится, но ежели найдешь следы «Крестовика» аль серег, хорошим угощением тебя не обижу-с.
Митя-монах тряхнул головой и взволнованно заверил с загоревшимися глазами:
— Пра-слово, Сила Поликарпыч, эти вещи нашими обязательно будут! У меня на то вроде знамения от моих предков имеется.
— Каких таких предков? — недоверчиво бросил Затескин.
— А вот в свое время узнаете!
Сила Поликарпович, оставив и этого ищейку со взятой им выпивкой и закуской в раздумьях, продолжил свой обход Хитровки. Довелось в эту ночь ему пить и в «Утюге», разговаривать в проулках с разными хитровцами-хитрованцами, дважды еще отбиваться от «портяночников».
В результате к утру Затескин был порядочно пьян, потерял кашне. В грязных пятнах оказался неоднократно падавший его котелок и нечист макинтош, но господин сыщик теперь знал наверное: как он и предполагал, Степка Кука обосновался на Хитровке.
Утром Сила Поликарпович отсыпался в собственной квартире одного из домов на Елоховской площади.
