— Именно-с, после того не спал кучер ночей, а только и думал, как дельце обланшировать без душегубства. Пошел он на погромку как-то под утро, желая обокрасть сестер спящими. Но как пролез он в окно на кухню, а потом прошел в залу, его по башке ухватом и угостили! Это младшая его усмотрела-с. Задушил немедленно кучер ее веревкой, на какой через забор лез. Потом поднялся на верхний этаж, а там старшая сестра аж с храпом спала и эту можно было не трогать. А вот поди ж ты, подошел он к постели довольно тихо и при свете лампады сначала ударил ее по голове камнем, что со двора прихватил. Затем, бросив на лицо ее две подушки, задушил, затянул на всякий случай покрепче и веревку на шее. Из комода забрал деньги, ломбардные билеты. Спять мало ему, разломал сундук, там денег не нашел ни полушки. С досады взял оттуда короб со святыми книгами и две иконы, в чем не имел-с надобности.
— Небось, то, что короб, иконы взял да давил при лампадке, его и сгубило? — забежал вопросом вперед Филька.
— Обязательно, — подтвердил Тесак-Затескин. — В ту же ночь проезжий на постоялом дворе углядел кучера с узлами. Постоялец не спал, видит, что мужик в отведенную ему комнату прошел, дверь плохо закрыл, словно полоумный, достал деньги, бумаги, сел на кровать и давай их перебирать, бормотать: «Пять тысяч, десять тысяч…». Постоялец моментально и донес городовому на него. На каторге потом тот кучер говорил: «Как бы то ни было, а мне, братцы, этих сестриц, право, жаль. Всему виновник — дьявол!»
Куренок кивнул Фильке, тот разлил по рюмкам, выпили. Главарь вытряхнул из плисовых штанов на стол тряпицу, развернул ее, там оказалось несколько фальшивых целковых старой чеканки.
Он спросил Тесака:
— В этой науке понимаешь?
— Нет, Куренок. Мое ремесло лишь барахло прибирать да сплавлять.
— А чего на Питер прихрял?
— Уголовка не больно еще наладилась на Москве, а чрезвычайка сильно наседает на хвост. Того и гляди, снесут Хитровку нашу. Решил попробовать свою коммерцию у вас вот, ежели не будут возражать артельные.
— Да отчего же? — доброжелательно проговорил Куренок, почесывая под роскошной рубахой израненную грудь. — Друг друга обижать не будем, мы один другому пригодимся.
— Вижу, что и у вас ребят хватает, каким все равно: воробья ли сшибить камнем али человека ошеломить кистенем по голове, — заявил Затескин с подковыркой насчет случившегося с ним во дворе.
Ватошный ухмыльнулся, потирая ладони.
— Не греши, Тесак! Кабы тебя закладкой аль кистенем лупанули, ты б не стоял столь героически против троих обломаев, ладило б тебя на осину.
Во избежание недоразумений, да и чтобы не наболтать лишнего. Затескин перевел беседу на другое:
— О «раках», которые по первому этажу, мне все понятно, а вот чего нищеброды тут шарятся, я из трактира еще наблюдал.
Куренок оживленно улыбнулся, поскреб грязными ногтями щеку со шрамами и сообщил:
— О-о, Тесак, нищая братия — фартовая стихия! Ты в масть ее помянул. Кто на Хитровке ныне этим промыслом еще кормится? — снова, чтобы проверить москвича, спросил он.
— Да кто же-с? «Странники» с Румянцевского дома наиболее успешные, им пока подают православные. Митя-монах вон, Культяпый, Досифей Клюка. Митя-монах, правда, и у нас с Косопузым на подхвате, бывало, потел, — валил Затескин в кучу всех хит-ровцев, которых когда-то использовал или хотя бы прикрывался их именами в сыщицких целях, чтобы при возможном выяснении всего этого Куренком через его московских дружков не попасть впросак.
— Не бывает Митя в Оптиной-то? — показал Куренок, что хорошо знает то, о чем его спрашивают.
— Видать, бывает, раз весточки передавал от старца Аристоклия Афонского.
— Какие же? — заинтересовался Ветошный. Затескин вспомнил, что ему Митя-монах и вправду говорил:
— В победу Белой армии старец не верит, но и то сказал: «Россия еще будет спасена. А пока будет много страдания, много мучения. Вся Россия сделается тюрьмой».
— Эге! — торжественно воздел кривой палец Куренок. — Святой старец глупого не скажет: все должны отсидеть! — Он закурил и продолжил о давешнем: — Известно ль тебе, Тесак, какие у нищих существовали старинные артели? Бывали на Руси такие братства, как целые нищенские цеха. Рассказать, что ли?
— От Мити-монаха не слыхал я такого.
Куренок, видимо, севший на любимого конька, небрежно дернул рукой с папироской.
— Какое понятие о том может быть у Мити? Он как церковной рванью был, ею и остался. Ты послушай меня — как я есть зеленые ноги, — указал он этим определением на себя, бывалого, что не только, дескать, каторгу прошел, а и бегал оттуда. — В тех цехах выбирался начальник, то есть цехмистр с особенными правами согласно обычаям.
— Это откуда ж такой порядок взялся? — заинтересованно спросил Затескин.
— Взято с европ, конечно, а было в Минской губернии лет сорок назад, там самая близь западная. Да-а, каждый член цеха именовался «товарищем»…
Затескин и Филька дружно захохотали.
